Вместе с ними сдались 15 генералов и много старших офицеров. Они взяли с собой в плен большие чемоданы с едой и одеждой. Не могут же они жить в плену, как все. Они всё время долго и настойчиво говорили нам:
– Один за всех и все за одного. Мы немцы. Мы немцы.
Теперь они смотрят на своих полуживых от голода бывших подчинённых и думают: «Каждый сам за себя. Каждый сам за себя».
Вилли хочется спросить у них: «Как вы будете смотреть в глаза своим солдатам и их матерям, когда вернёмся в Германию? Как?»
Но им сейчас не до этого. Сейчас каждый сам за себя. Они не знали, что такое голод. Они не знали, как в тонкой шинели находиться сутками в заледенелом окопе, когда уже не чувствуешь ни рук, ни ног и становишься больше похож на мороженую рыбу, чем на солдат вермахта.
Вечером в ставке, в Берлине, на большой карте на стене маленький голубой кружок, обозначавший шестую армию, был перечеркнут красным карандашом.
Берлин вычеркнул из своих списков двадцать две дивизии. Триста пятьдесят тысяч немцев оказались не нужны Родине. А вместе с ними рухнули в эту бездну итальянцы и румыны. Но кто их считал. Их тоже заодно вычеркнули. И забыли про всех.
На следующий день Геббельс, как всегда бодрым голосом, зачитал сообщение:
Что думали те, чьи сыновья, братья, мужья остались навсегда в снегах на берегу Волги? Этого никто не знает. Боль поселилась в них навсегда. И каждую секунду не давала им покоя, выдавливая каплю за каплей слёзы.
В Германии был объявлен трехдневный траур. Увеселительные заведения не работали, все программы транслировали печальную музыку. Однако флаги не были приспущены, и газетчики, не используя черных рамок, писали: «Они умерли, чтобы Германия жила».
Почему от безумного решения одного человека зависит судьба сотен тысяч? Почему?
Никто не знает ответа на этот вопрос. Никто.
2 февраля все стихло. Но тишина не продлилась долго, да и не могла. Солдаты, казалось, сошли с ума. Открыли огонь из всего, что могло стрелять: пулемётов, автоматов, винтовок. Но и эти звуки не успокоили их. Им нужен был грохот. И не просто грохот, а такой, чтобы чувствовать, что земля содрогается под ногами. И они стали бросать гранаты в пустые дома, и пригнувшись, чтобы самих, не дай бог, не зацепило, наслаждались взрывами, как музыкой на концерте. Только после этого немного успокаивались и улыбались.
Двести дней они прожили в невероятном: в трескотне стрельбы, непрерывном гуле самолётов, в разрывах бомб и снарядов. Если на каком-то участке наступало временное затишье, люди не могли спать. Потому что знали – затишье бывает только перед наступлением врага и к нему нужно готовиться.
Утром во двор вошли люди в белых маскхалатах. Митька сначала испугался и хотел бежать, думая, что немцы, но споткнулся и упал.
Они замахали руками и радостно крикнули:
– Свои, свои.
Он поднялся и, не отряхивая снег, стоял и ждал, что они скажут. Пока шли мимо него, улыбались так, словно Митька сегодня именинник.
Один, слегка отряхнув Митьку от налипшего снега, порылся за пазухой и вложил в его ладонь кусочек серого сахара. Улыбнулся, словно радуясь Митькиному присутствию, и сказал:
– Всё, кончились немцы, сдались.
Митька вдруг почувствовал, что теряет силы, сел на снег и, проводив взглядом разведчиков, стал лизать сахар. Вспомнил про Нюрку и побежал к ней. Надо ей сказать, вот она обрадуется. Боясь споткнуться и потерять сахар, осторожно пробирался к своему подвалу.
Нюрка к тому, что немцы сдались, отнеслась безразлично, просто сказала:
– Ну и что?
А сахару обрадовалась, даже запрыгала на месте.
Митька хотел её стукнуть, а только махнул рукой и сказал вслух:
– Ну и дура.
Нюрка, глотая сладкую слюну, подумала: «Пусть я хоть сто раз буду дура, лишь бы Митька сахар не отнял».
Но он был в хорошем настроении, и это успокоило её, тем более идти на улицу и побираться не надо, раз немцы сдались. А значит, можно просто посидеть, или поспать, или посмотреть, как горит огонь в печке.
Митька походил по подвалу и подумал, что на радостях наши подобреют и можно будет выпросить немного супа и хлеба, и самому поесть и Нюрку покормить. Оделся, взял котелок и ушел. За Нюрку не беспокоился. Пусть в подвале сидит, чем под ногами путается. Одному сподручнее, чем с ней, с её вечным нытьём, недовольством и слезами.
