Кухню по запаху нашёл быстро. Солдаты толпились, радостно переговариваясь. Кому, как не им, радоваться. Уже полдня не стреляют, можно ходить не сгибаясь, не опасаясь случайного снаряда или мины. Глядишь, и удастся отсидеться, отдышаться от войны недельку-другую: попариться в баньке, соскоблить въевшуюся грязь, накуриться вволю, вспомнить и рассказать что-нибудь интересное, как спасся сам, забывая, что тогда страх рвал его на части, или как спаслись другие, и отписать родным и близким, а если повезёт, и от них письмецо получить, читать и радоваться хорошим новостям из дома.
Повар то спрыгивал на землю и подбрасывал дров, то, забравшись, приоткрывал крышку, пробовал готовившиеся щи. Ему казалось, что сейчас любое, даже маленькое упущение взорвёт этих настрадавшихся людей. И поэтому он сильно волновался.
Но изголодавшиеся, с утра не успевшие поесть из-за хлопот со сдающимися немцами, обрадовались горячему и дружно хвалили насторожившегося повара. У него отлегло от сердца.
Когда раздал всем, обратил внимание на Митьку, наблюдавшего за раздачей пищи в стороне от всех. Тогда-то повар и произнёс слова, порадовавшие Митькин слух:
– Что стоишь, подходи.
Митька хотел подбежать, но, пересилив себя, подошел степенным шагом.
Повар смерил его взглядом и, плеснув полчерпака, спросил:
– Один-то чего?
– А Нюрка там, – показал он в сторону, откуда пришел.
– Родители-то где?
– Папку немцы убили, а мамка пропала.
«Сирота», – хотел сочувственно сказать повар.
А вместо этого произнёс:
– Давай котелок, добавлю.
Добавив ещё щей, дал Митьке полбуханки хлеба и кусочек сахара. Митька положил сахар в карман и всю дорогу останавливался и проверял, на месте ли сахар. Про себя он решил, что завтра обязательно возьмёт Нюрку с собой. Хватит ей прохлаждаться и сидеть у него на шее. Пусть тоже еду добывает, а то всё он и он.
Щи, когда начали есть, были ещё тёплые. Видно, сахар перебил у Нюрки аппетит, поэтому на щи она особенно не налегала. За столом ещё начала клевать носом, а потом легла и заснула. В другой раз Митька устроил бы ей маленькую взбучку, но сейчас на сытый желудок и сам не заметил, как лёг рядом и тоже заснул.
И сон был тёплый, снились мать с отцом. Но рядом с ним почему-то сидела Нюрка. Она хотела пошалить, и Митька собрался ей дать подзатыльник, но вместо этого строго погрозил пальчиком. Это успокоило её.
И он проснулся. Подумал, что в такой радостный день можно ещё чем-нибудь поживиться. Быстро собрался и выбежал на улицу. Все спешили к центру. Митька поинтересовался:
– А что там будет?
– Митинг.
Митька тоже пошел в надежде, что люди с каждым часом добреют, а значит, и дать могут больше, чем давали до этого.
На площади, на трибуне стояли чисто одетые, ухоженные дядьки, словно их всех откуда-то привезли в город, и пока они не испачкались в сталинградской грязи, загнали на трибуну.
Перед ними стояли солдаты, грязные, обтрепанные, в кирпичной красной пыли и земле, забывшие, когда последний раз умывались.
Митька бегал среди солдат, пока кто-то не схватил его за плечо и спросил:
– Ты чей?
Но Митька, вместо того чтобы сказать «ничей», сказал:
– Здешний.
Солдат подхватил Митьку на руки и, показывая всем, радостно воскликнул:
– Смотрите – сталинградец.
Он долго качал Митьку, словно своего где-то живущего далеко сына, и этот маленький человек в его руках радовал его и всех.
Митька стоял на земле и, глядя на всех снизу вверх, ждал чего-то. И все окружавшие его заулыбались, полезли по карманам и стали совать Митьке кто кусок хлеба, кто сухарь или обмусоленный кусочек сахара. От счастья Митька старался не заплакать, но слёзы всё равно вылезли наружу. И тот, который держал его на руках, сказал весело:
– Всё. Сталинград наш.
И вдруг заиграл оркестр, и Митьке стало весело. Одного он боялся, чтоб не потерять по дороге домой свалившееся на него богатство. И пока он шёл, его поразило, как ярко блестит снег на солнце.
Нюрка его ждала. И когда Митька выложил всё из карманов, она не удержалась и воскликнула:
– Ух ты!
Он нашёл малюсенький кусочек сахара и дал Нюрке. Та сразу отправила его в рот и радостная запрыгала на одной ножке. Митька улыбнулся и, поглядывая на кучу, выложенную из карманов, сел на кровать, подумал: «Надо разобрать и спрятать, а то Нюрка доберётся, всё пойдёт прахом».
А потом подумал, что если привести Нюрку, то ещё могут чего-нибудь дать.
Когда пришли, митинг ещё не кончился. Люди, стоявшие на трибуне, говорили стоявшим перед ними какие-то ничего не значащие слова, соблюдая очерёдность, не важную для стоящих внизу, но важную для них, да и сказать истёртым сталинградскими боями бойцам было особенно нечего. Для них, настоящих защитников Сталинграда, митинг был просто поводом собраться, чтобы посмотреть друг на друга и понять, что это они, немытые, нечесаные, изгрызенные вшами, выстояли в этой битве.
