Вот он стоит рядом, но стоит ему сказать слово, и все прислушиваются, и Иван теперь должен прислушиваться.
А давно ли Григорий был ни рыба ни мясо, а теперь, гляди ты, – сержант.
Война, как Всевышний, так меняла судьбу, так открывала тайники души, что не только близкие или знакомые, но и сам человек удивлялся произошедшим изменениям в себе.
Взрывы стали удаляться. И Григорий, нисколько не стесняясь, перекрестился. И многие, стоявшие рядом с ним, перекрестились. И это было так естественно, что Иван не удивился.
И вдруг раздался громкий голос Григория:
– Гранаты в подсумок, патроны в карман. Головы не высовывать, снайперы не спят.
По засыпанной кусками штукатурки лестнице поднялись на второй этаж. На другой стороне широкой улицы, в доме напротив, в заложенных кирпичом окнах, в маленьких бойницах мелькали немцы. А вся улица сплошь была усеяна телами в серых шинелях, словно они устали и прилегли отдохнуть навсегда.
Григорий кивнул на них и сказал, обращаясь к Ивану:
– Вчерашние, видно, убрать не успели. Жарко вчера было. Думал, не выстоим. Но ничего, обошлось. Людей им совсем не жалко. Совсем. Прут и прут. Вот и получили.
Потом вздохнул и добавил:
– Небось думали, война – сахар. Вот и наелись. Эх, немчура…
Потом помолчал и добавил:
– Ты, Иван, обвыкнись, а там видно будет. И ещё просьба к тебе. Надо нам печку сварганить, а то зима не за горами. А мёрзнуть, сам понимаешь, нам не с руки.
– Когда? – поинтересовался Иван.
– Сейчас и приступай. Матерьяла хватает, – кивком головы указал Григорий на валявшиеся вокруг кирпичи, – а глину с песком сам найдёшь. Инструмента нема, но ничего, как-нибудь приспособишься. А Леонид тебе поможет.
Григорий махнул рукой стоявшему в отдалении молодому пареньку. Тот, словно ждал приглашения, мигом оказался рядом с ними.
– Вот, Ивану поможешь.
– А что делать? – поинтересовался Леонид.
– Что скажет, то и делай. Понятно?
– Понятно.
И Леонид стал смотреть на Ивана, ожидая, что тот скажет.
А Григорий уже забыл про них, и другие мысли подхватили его и понесли в непрерывные заботы войны. И он произнёс с сожалением, обращаясь то ли к ним, то ли к кому-то ещё:
– Московских газет уже три дня нет. Что там в мире деется?
И повернувшись, ушёл. Везде нужен глаз да глаз.
Иван почесал висок, посмотрел на стоявшего перед ним Леонида и сказал:
– Вот что, паря, собирай кирпичи и тащи вниз, в подвал. Только целые. Половинки мы завсегда найдём.
И не дожидаясь, что ответит Леонид, стал спускаться вниз.
И забота, какой ему сложить печь, отвлекла Ивана. Тут главное лицом в грязь не ударить. А то будет дымить, если тяга плохая. И ходи и совестись перед людьми.
В подвале походил взад-вперёд, постоял у окна и подумал:
– Вверх трубу не выведешь, там бетон, только в окно.
И мысли о предстоящей работе вернули в мирное время, когда, согласившись поставить печь, долго ищешь глину, потом песок. Всё это перемешиваешь, пробуешь на ощупь, потом опять перемешиваешь и опять пробуешь, пока не понимаешь, что раствор подойдёт. Долго прицеливаясь, кладёшь первый кирпич. Смотришь, ровно ли лежит. А уж потом дело идёт споро. Печь не стена, её руками кладут. В неё душу вкладывают.
Прибежал Леонид, высыпал кирпичи на середину и умчался.
Иван посмотрел на кирпичи, собрался за глиной. И вдруг возникло нестерпимое желание закурить. Взял книгу, лежавшую на окне. Полистал.
Ему было жаль рвать книгу, но курить хотелось сильнее, Иван вздохнул и оторвал титульную страницу. Свернул самокрутку, затянулся и забыл о книге.
На улице громыхнуло и желание идти за глиной пропало.
Он вдруг осознал, что война стала для него не испытанием, не профессией, а образом жизни. Когда каждая клеточка его самого подчинена одному: убить, убить врага и выжить самому. И все его действия подчинены двум вещам: убить и выжить.
На войне главное – не кем ты был на гражданке, а каким ты стал солдатом. И от этого много зависит. Не только твоя жизнь, но и жизнь твоих товарищей.
Если и все поймут и осознают, что от них, только от них зависит всё, что случается каждый день, каждую минуту, всё пойдёт по-другому. Ведь какие вокруг тебя люди, какой ты сам, такая и война. Такая и война.
Через неделю после вступления комармии в должность начальник штаба фронта, давая приказ о наступлении, то ли не читал отчёты армии о состоянии дивизий, находящихся в непрекращающихся боях, то ли не хотел думать. А для себя решил так, что дивизии имеют всё, что положено по штатному расписанию: и людей, и оружие, и боеприпасы. Так проще было планировать наступление. Так и спланировал.
Впрочем, комармии подумал, что докладывать и доказывать это начальнику штаба фронта просто некогда и, спорить с фронтовым начальством бесполезно, приказ-то подписан. Будет кричать в трубку, брызгая слюной:
– Ты трус и предатель! Наступать! Наступать! Выполняйте приказ!
Это не услышанное, но представленное вылилось в беззвучное раздражение на комфронта, упало на поникших штабистов. Комармии штабную, бумажную работу не любил. Но приказ есть приказ, и его надо выполнять.
