И всё кругом гремит, грохочет. И уже в обороне не десять, семь, а дальше – меньше. Пять человек удерживают дом. А по списку – там взвод. И комдив так думает, а немцам кажется, что там рота, а то и две. Поэтому, прижимаясь к стенам домов, отступают. И наши, не дураки, спешат вслед за немцами. Выползли из дома и постреливают им вдогонку.
А фашисткая авиация давай долбить дом и всю улицу. И только после этого, когда не то что людей, а камня на камне не должно остаться, прилетают и докладывают:
– Нет больше Иванов, не должно быть.
И такие слова, как елей на сердце немецкого комдивизии. И решает он: пусть солдаты отдохнут, пообедают и с новыми силами добегут до Волги, тогда и в Берлин можно рапортнуть:
– Дивизия после трудных и упорных боёв вышла на берег Волги.
А обороняющимся красноармейцам не надо приказывать, они и так делают больше, чем могут. Трое из десяти убиты, а двое ранены, но, слава богу, один не сильно, а пятеро ещё живы. Им теперь держать оборону за взвод.
В обеденное затишье прибежит посыльный из полка, посмотрит и ошалеет. Немцев вдоль улицы лежит столько, словно они со всего Сталинграда пришли, приползли, приковыляли сюда умирать.
Стоит посыльный, недоумевает и спрашивает:
– И танки-то тоже ваши?
А пятеро улыбаются и шутят:
– Да нет, мы у немцев в долг до завтра заняли.
Он, кивая и глядя на распластавшихся недвижимых фрицев, покачивая головой вправо-влево, радостно произнёс:
– Знатные трудодни.
А ему чуть ли не хором ответили:
– За такую работу надо по полтора, а то и по два дня ставить. Ещё и премию сверху хорошую дать.
Посыльный кивает головой вместо ответа, смотрит то на не переставшие чадить танки, то на серых, как неподвижные ящерицы, убитых фрицев и, разводя руками, спрашивает:
– А доложить то что?
Переглянутся эти пятеро и, улыбаясь, скажут:
– Доложи, как есть: держимся пока.
Потом помолчат и добавят с грустью:
– Вот Сидоркин преставился. Осколок в животе застрял. Тянул, тянул, а отдышал своё. Это он танки и укокошил. Эх, хороший был человек. Муху на лету убьёт, а уж по танку никогда не промахнётся. Отмучился. Ему медаль хоть бы посмертно. А то погиб человек, геройски погиб. Пусть хоть медалью за два танка его отблагодарят.
Покачает вверх-вниз головой посыльный и, очумевший от увиденного, побежит докладывать в полк. А уж оттуда в дивизию. Оттуда в армию позвонят.
Успокоится сердце комармии: выстояли, выдюжили. И улыбнётся он, и всем от этого в штабе станет легче. Только надолго ли?
Пусть, пусть звонят из штаба фронта: есть теперь, что сказать. И главное – пусть людей пришлют.
Кожа на руках комармии порозовела и засочилась кровью, только сейчас он почувствовал боль. Затряс руками с растопыренными пальцами, но не помогло.
С тазом разведенной марганцовки прибежала медсестра, окунула его руки в раствор и стала бинтовать. Боль перешла в жжение. Но нет времени на расслабление. День ещё не кончился. Немцы пообедают и снова начнут.
И уже фронтовое начальство про наступление забыло, как будто и не собиралось этого делать.
Теперь только одно сидело в голове комармии и стучало в висках – выстоять. А для этого нужны люди, не вечером, не ночью, а здесь и сейчас.
До ночи бы выстоять. Ночью немцы спят. А за ночь, глядишь, людей и подбросят. Не могут не подбросить. Должны. Обязаны.
Наскребли при штабе и по тылам двадцать человек. А куда этих двадцать человек двинуть? Куда ни кинь – везде надо. А где больше всех надо, не поймёшь.
Позвали обедать. Что ел, даже не подумал. Еда немного успокоила. Вышел курить, опять вернулся и опять вышел. Нет покоя. Только сядешь, только сердце отпустит, а немцы опять полезут. Смотрел на часы и прикидывал, сколько до наступления темноты осталось.
Не могут же немцы вечно жать. У них тоже не семь жизней. И людей в их дивизиях больше не становится. А вновь прибывшим немцам ещё надо втянуться в войну, прочувствовать запах крови, свежего мяса и прогорклого сгоревшего пороха.
И второй раз фашисты рыпнулись. Только силы не те. А те люди, которые могли бы, лежат с открытыми глазами и безучастно смотрят кто в небо, кто в землю. И нет им никакого дела ни до Сталинграда, ни до Волги.
И не помогли самолёты с крестами, как ни старались. Оборона русских не сломалась, не рассыпалась.
И наступила долгожданная ночь. И выдохнули и с той, и с другой стороны. И полетели отчёты. Одни в Берлин, другие в Москву.
Успокоился комармии, сел, прислонился к стене и заснул. И штаб не дышал, боясь нечаянно разбудить.
Но что может сниться на войне? Только война. Вздрогнул комармии и проснулся. И первый вопрос задал, едва открыл глаза:
– Пополнение?
Начштаба повернул отяжелевшую голову и сказал:
– Не звонили ещё.
Комармии уже дёрнулся к телефону, как тот задребезжал. Комфронта недовольным голосом сказал:
– Дивизию переправляем.
От радости комармии долго тряс трубку, словно ещё не веря, что дали дивизию. Но дивизия переправилась с приказом комфронта отбить вокзал и вершину Мамаева кургана.
