Митька уже хотел уходить, а тот опустил голову, как бы разглядывая носки валенок. Ему ещё много чего хотелось сказать. Кто он такой, Николай Мефодьевич? И спроси любого, каждый скажет – это лучший плотник во всём городе. Второго такого, поди, сыщи. Кто, кто на полгорода рамы сделал, кто? А сколько столов и табуреток, сколько? Не счесть. Где всё это? Город пропал, живого места не осталось. Всё прахом пошло. И он сказал то ли себе, то ли Митьке:
– Денег-то сколько, трудов сколько!
– Чего трудов? – спросил Митька.
– Обратно построить все. Кто ответит за порушенное это? – спросил старик, показывая рукой на свой порушенный дом. Помолчал и продолжил: – Гитлер ответит, Гитлер.
И слёзы брызнули из глаз, и кашель долго не отпускал, от которого согнулся. Распрямился и сказал:
– Вон у Васильевых прям во дворе бомба бухнула и их сыну, Ваське, ногу поранила. Лежит теперь. А раньше носился как угорелый…
Потёр кулаками глаза, успокоился, посмотрел на Митьку, и, махая рукой, словно прощаясь, произнёс раздражённо:
– Ступай, ступай, раз ждут.
Митька поспешил, боясь, что старик опять будет говорить, а ему уже надоело стоять.
– У дерев, как и у людей, свое нутро и свой норов, – рассуждал старик, поглаживая окладистую бороду, когда Митька уже скрылся из вида. Потом помолчал и сказал с горечью: – Боже мой! Когда все это кончится? Ни сил уже больше нет никаких, ни терпенья.
Митька был далеко и не слышал его слов. Одно огорчало его: вот ему дали сухарь, а он ушел неблагодарный. Но если целый день простоять, то еды не добудешь. И Наталья будет злиться. Подаренный сухарь пах табаком и грызся с трудом, а насыщения не подарил.
С такими горькими мыслями совсем забыл про осторожность и оказался лицом к лицу с немцем. Глаза у него были пустые, а в них боль, ужас и недоумение. Как этот маленький человечек оказался среди войны?!
Митька хотел бежать, но ноги вдруг стали ватными. И в голове мелькнула мысль, наполнившая его страхом:
– Погиб.
Немец смерил его взглядом, заметил навернувшиеся слёзы, порылся в кармане и сунул Митьке что-то в блестящей фольге. Повернулся, дёрнул плечом, поправляя сползший ремень карабина, и ушел. А Митька остался стоять. Как только немец скрылся за углом, бросился бежать в другую сторону, влетел в первый попавшийся подъезд и в первой попавшейся квартире забился в угол и осторожно развернул фольгу.
Плитка шоколада растаяла во рту в один миг. Вместе с шоколадом исчез испуг. И он осознал, что немцы, как все люди, разные. А ведь мог вместо шоколада подарить пулю. Так, ради смеха.
Небо загудело и наполнилось серыми железными птицами.
Когда прилетают бомбовозы, надо уходить на немецкую сторону. Своих-то они бомбить не будут. И когда бомбы падают, немцы вылезают из своих нор и любуются взрывами. Тогда их сердца теплеют, и они могут дать что-нибудь, кроме заплесневевшего хлеба, – конфету или не до конца выжатый тюбик мармелада.
Однажды Митька вернулся с толстой доской и радовался, что её надолго хватит, чтобы топить очаг. Ждал, что Наталья его похвалит.
В землянке стоял крик. Нюрка, пока мать находилась на улице, добралась до сухарей и не столько изгрызла, сколько перекрошила, за что была выдрана. А женщина, перекрывая Нюркины вопли, спрашивала, потрясая перед её лицом полупустым мешком:
– Чем я вас теперь кормить буду? Чем?
Митька попал под горячую руку и, вместо слов благодарности за принесённые дрова, услышал:
– Вот что, дорогой, ступай ты подобру-поздорову. Мне тебя кормить нечем.
Митька от таких слов остолбенел, и слёзы навернулись на его глаза. Хотел бежать, куда глаза глядят, но она остановила, схватив его за руку. Митьке даже показалось, что всё будет по-старому, она погорячилась. Но она и сказала сквозь слёзы:
– Ступай.
Протянула сухарь и отвернулась.
Митька взял сухарь и пошел не оглядываясь. Слёзы, одна за одной, не останавливаясь, текли по его щекам, а в душе кипела злость на Наталью, на Нюрку, в голове крутились мысли, как он жить будет.
Вдруг подбежала Наталья, схватила его за руку и потащила обратно. Он не упирался. Остановилась рядом с Нюркой, прижала их к себе и тихо заплакала. Митька забыл про свои обиды и стал гладить её. Нюрка громко заревела. Наталья села на корточки, поглаживая её по голове и глядя ей в лицо, сказала:
– Ну что ты, что ты. Я с тобой, и Митя с нами.
Слёзы ещё текли по Нюркиным щекам, но она улыбнулась. И Наталья с грустью улыбнулась, глядя на них. Резко встала, посмотрела на Митю и ласково сказала, всплеснув руками:
– Посмотри, на кого ты похож, грязный, нечесаный. Господи, что мне с тобой делать?
Нюрка захихикала, но Наталья одёрнула её:
– Ты что смеёшься, хухря нечесаная?
Та замолчала. Наталья, подумав, сказала:
– Вот что, соколики мои. На элеватор пойдём. Глядишь, и зерна насобираем. Жрать-то надо.
Шли долго. Хорошо, Нюрку не взяли, а то бы ещё больше времени потеряли. Пока по этим завалам полазишь, пока пройдёшь. И всё время надо слушать, не свистнет ли снаряд или мина, а то жахнет так, что мокрого места не оставит.
