Не они одни шли в эту сторону. И справа, и слева туда же двигались люди. Голод не одного Митьку терзал, другим было не слаще.
На элеваторе доскребали последнее. Напополам с землёй и песком сыпали в грязные наволочки. Главное – набрать побольше, а там видно будет.
Митька ладонями сгребал в кучу зерно и тут же высыпал Наталье. Наволочка полнела, но больше от земли, чем от зерна. Но Наталья всё равно радовалась. Тем более, пока она ковырялась, он успел сбегать и принести две полных горсти коричневатого зерна.
Не заметили, как стемнело. Надо возвращаться: на сердце у Натальи было неспокойно за Нюрку.
Шли быстро, часто спотыкаясь на скользких кирпичах, боясь порвать наволочку о какой-нибудь торчащий гвоздь или рваное крышное железо. Тогда все труды пойдут прахом.
Добрались хорошо. Нюрка, свернувшись калачиком, спала. Наталья поставила наволочку, села и вздохнула. Митька сел рядом, глаза слипались. Наталья, довольная, похлопав ладонью по мешку, сказала, повернув голову к Митьке:
– Вот и хорошо, теперь живём.
Митька почти спал. Она сказала ласково:
– Давай, давай снимай чёботы и пальто и спи.
Митька нашёл в себе силы всё снять и тут же провалился в сон. Нюрка так и не проснулась. А Наталья, сидя в темноте, думала. О чём она могла думать? Когда война закончится и что делать дальше? И где брать зерно? Чем кормить Нюрку и Митьку?
Не заметила, как заснула. Спала тревожно, словно это не сон, а забытьё. Просыпалась, поправляла на Нюрке и Митьке одеяла и снова проваливалась в небытиё. Хорошо бы приснилось хоть что-нибудь приятное, но дневные заботы давали о себе знать даже во сне.
И утро, едва Наталья раскрыла глаза, не обрадовало её. Вчерашние заботы навалились. Подумала про себя: «Когда же всё кончится?»
Посмотрела на спящую Нюрку, потом на Митьку и тихо, чтобы не разбудить их, вышла.
Надо разводить огонь. Долго стучала заржавленным зубилом по кремню, что есть силы дула на затлевшую паклю, подкидывая маленькие высушенные щепочки. Они занялись, и это порадовало её. Распрямилась и посмотрела на небо.
Солнце не проглядывало. Облака висели низко, цепляясь серыми лохмотьями за остовы исщерблённых домов.
Огонь разошелся, и она, поставив кастрюлю, налила воды.
Первым появился Митька, она улыбнулась, глядя на него, и спросила:
– Выспался?
– Да вроде.
– А Нюрка?
– Спит, – буркнул Митька.
– Ну, пусть спит.
Митька, поёживаясь от пронизывающего ветра, нахохлился как воробей. Наталья посмотрела на него и сказала, кивая на землянку:
– Иди в дом, согрейся. Сварится – позову.
Второго приглашения Митька ждать не стал, быстро забрался внутрь, лёг и заснул. И проснулся оттого, что Наталья открыла дверь и сказала ласковым голосом:
– Хватит дрыхнуть, лежебока, иди кушать. И Нюрку буди, день на дворе, а она дрыхнет. Лень вперёд неё родилась.
Когда сели есть, Наталья вдруг сказала:
– Бросить бы всё – и отсюда да на другой берег.
Проглотив пару ложек, продолжила:
– Да и вещи бросать жалко, с таким трудом все наживалось.
Подержав ложку, сказала с горечью:
– Сегодня на завод «Баррикады» бегала, там пропуска на другой берег дают. Взяла. А зачем взяла? К заводу подхожу, а там убитый красноармеец. Я от испуга чуть обратно не убежала. Лежит себе всеми забытый, а у него мать есть, может, и жена ждёт. А он лежит. Вот несчастье-то.
Потом, словно опомнившись, посмотрела на Митьку и сказала, как бы извиняясь:
– Зачем рассказываю?
Нюрка, пока Наталья говорила, съела пару ложек и стала крутить головой.
– Что балуешься, ешь давай, – сказала Наталья, замахнувшись на неё ложкой.
Нюрка торопливо, чтоб больше не вызывать раздражение матери, стала есть.
Наталья пропала. Сначала Митька подумал, что ушла без него на элеватор, но она не вернулась ни к вечеру, ни ночью, ни к утру, и это сильно обеспокоило Митьку. Он не находил себе места, а ещё Нюрка всё время хныкала и спрашивала его:
– Когда мама придёт?
Сначала Митька говорил ей:
– Скоро, скоро придёт.
Нюрка не унималась и уточняла:
– А когда скоро?
– Скоро, значит, скоро.
– Значит, завтра.
Митьке надоело ей объяснять, и он подумал, что если скажет завтра, то она не будет больше приставать. Слово «завтра» успокоило её.
Наступило завтра, и Нюрка опять захныкала, но Митька строго погрозил ей пальцем и сказал:
– Не приставай больше. Я не знаю. Когда вернётся, тогда и вернётся.
Митька ушел, Нюрка поплакала, потом успокоилась. Но Митьку про мать больше не спрашивала, а только иногда, когда они с Митькой были вместе, у неё наворачивались слёзы.
Митьке и самому не раз думалось о Наталье, но куда она могла деться, он не представлял. Единственное, что подумал про себя: «Может, её немцы забрали. Кончится война, и она вернётся. Может, и его мама отыщется».
С такими мыслями, оставив Нюрку присматривать за печкой, пошел на улицу.
Его остановил немец и, махая рукой, позвал за собой:
– Ком, ком…
Когда пришли к каким-то развалинам, немец забежал в подвал, быстро вернулся с четырьмя фляжками. Одной потряс и, приложив ко рту, сделал вид, что пьёт, опять потряс, показывая, что они пустые, и сказал, передавая фляжки Митьке:
– Шнель, шнель. Вольга, Вольга.
