Соколов хотел было его остановить, все же командир не отпускал подчиненного, но в последний момент решил не нагнетать обстановку. Вот ведь дали ему замполита! Вроде всегда со всеми Алексей умел находить общий язык и с бойцами управлялся, когда взводом командовал и ротой. Но Краснощеков имел уникальный талант заводить всех, вызывать постоянное чувство раздражения и досады. Что бы он ни говорил или делал, все как-то коряво получалось, с каким-то скрежетом. Может, он и хорошо понимал политику партии и правительства, но донести это до личного состава не мог, не умел поговорить по душам. Соколов и сам уже хотел сходить в политотдел и попросить дать ему нового замполита. Но сначала он не знал, какие слова подобрать и как правильно мотивировать свою просьбу, потом решил посоветоваться с майором Топилиным, а потом бои, потом этот рейд.
– Алексей! Как прошло? – Букин бросился обнимать Соколова, но тот отстранил взводного и усадил его на стул.
– Ленька, что это сейчас было?
– А, не бери в голову, – отмахнулся Букин. – Мы с ним цапаемся с первого дня, как ты в рейд ушел. Раздражает он меня.
– Лень, ты понимаешь, что он тебя может под трибунал подвести. Ты же командир, тебе надо уметь быть гибким во взаимоотношениях.
Букин опустил голову и промолчал. Алексей стал раздеваться и, вешая на гвоздь свою танкистскую куртку, продолжал делать внушения взводному. Букин слушал, глядя в стену. Потом неожиданно заговорил глухим странным голосом:
– Понимаешь, мы Сазоновку брали. В предыдущий день атака не получилась, откатились назад. Почти до крайних хат дошли. Я экипаж потерял. Ребята сгорели. А наутро нас опять в атаку. Как умудрились наблюдатели проворонить, где у них глаза были… Немцы ночью под снегом мины поставили. Фугасы с электроприводом. Весь взвод Плужина и напоролся на них. Сам Мефодий чуть в стороне был. А четыре танка подорвались. И экипажи не успели уйти к своим. Всех пулеметным огнем положили. А Мефодий письмо получил перед боем. Друг писал, с которым они с детства в одном дворе росли, что всю его семью фашисты убили. Он как каменный стал. Без горячности, без суеты. Говорит, теперь всю свою жизнь оставшуюся мстить буду. Больше, говорит, жить мне незачем.
– Да. – Соколов опустился на лавку с сапогом в руке. – Это горе. Эх, Плужин, Плужин.
– Выпил он перед боем тогда. Я видел, но никому не сказал. Хотел с ним вместе, но не стал. Замполит узнал. И когда он ребят потерял, Краснощеков обвинил его в неумелом руководстве боем и пьянстве, и по этой причине, мол, погибли люди. Скажи, Леша, у нас Краснощеков совсем дурак или он просто человек дерьмовый? Зачем он так?
– Не все так просто, Леня. – Соколов бросил сапог в угол и остался сидеть, шевеля уставшими босыми ногами, то поджимая, то разжимая пальцы. – Он ведь считает, что все делает правильно. Он убежден в своей правоте. Вот ведь в чем беда. Есть люди, которые всю жизнь учатся, впитывают что-то полезное, правильное. А есть такие, которые всегда во всем правы, и их не переубедить. Вот что, Леха! Ты рот на замок, больше в перепалки с Краснощековым не вступай. Я хочу в политотдел сходить, поговорить о нем.
– Как бы тебя из политотдела сразу не проводили в штрафбат.
– Ну, я теперь герой, меня лично генерал Баданов знает, – засмеялся Соколов. – Не тронут, побоятся.
В дверь вежливо постучали, а потом в хату вошел Ванюшкин. Он снял шапку, старательно вытер ноги о половичок и виновато развел руками.
– Вот вы вернулись, я ужасно рад, что вы живы, Алексей, но у меня для вас не самое приятно известие. Я с вами иду в бой. Мне разрешили с вашей ротой. Мне просто очень хочется написать про ваш рейд, о многом надо расспросить вас. Люди должны знать, как погибают солдаты. Я должен написать о гибели лейтенанта Сайдакова.
– Ну что с вами делать, – улыбнулся Соколов. – Заходите, будем ужинать.
Это был удар на последнем напряжении всех сил. Измотанный в боях корпус, понесший особенно серьезные потери в бронетехнике, прорвался к аэродрому в районе станицы Тацинской. С одной стороны, генерал Баданов знал, что отложи он хоть на сутки эту операцию, и она не удалась бы совсем. Приказ не был бы выполнен. Те резервы, сведения о которых привез Соколов, все еще не вступили в бой, и место их дислокации было неизвестно. Была и еще одна причина. Командование армией обещало 24-му корпусу незамедлительную помощь, лишь бы он прорвался и уничтожил аэродром.
Морозным вечером 21 декабря потрепанные и поредевшие головные танковые бригады, сметая на пути мелкие гарнизоны и расстреливая с ходу отступающие вражеские колонны, вышли к Большинке. Баданов хорошо понимал, что сейчас, как никогда, важен фактор неожиданности, фактор времени. Каждый упущенный день, каждый час промедления мог сорвать выполнение приказа.
– Мосты? Мосты целы? – требовал он по радио от командиров бригад. – Приказ подполковнику Нестерову и полковнику Полякову: с ходу захватить уцелевшие мосты, переправиться через реку Большая и к концу дня взять Большинку.
