Я крутилась у витрины со старинными книгами, в надежде, что мне перепадут сказки. Рядом с витриной — стол с книгами только что вышедшими. Они попадали и в обычные книжные магазины. Книги самые лучшие таились в маленькой комнатке позади стола. Оттуда их выносила угловато-высокая, рано поседевшая Кира, помощница заведующей. Этот дефицитнейший дефицит предназначался для избранных — кому полагалось по рангу, литературному начальству, секретарям Союза Писателей. Но поскольку Кира сама была знатоком книг, то она испытывала дружеские чувства к таким же, как она книгочеям, определяя их безошибочно, и оделяла тайком заветными раритетами. Это благодаря ей, у меня живут книги 1949-53 годов издания: двухтомник Марка Твена, «Три мушкетера», «Красное и черное», «Дети капитана Гранта».
Здесь же, в лавке, оформлялась подписка на собрания сочинений, тоже страшный дефицит. На том же Кузнецком Мосту, но ближе к Дмитровке помещался магазин подписных изданий. Когда объявляли подписку на очередного классика, очередь выстраивалась с ночи.
Вынесенные из комнатки книги, Кира складывала в высокую стопку — вопрос купить не купить не стоял, книги стоили очень дешево — обертывала их толстой коричневой бумагой и завязывала бечевкой в несколько рядов. Пакет получался тяжелый и резал мама пальцы.
Дома ни у кого не хватало терпения развязывать прочные Кирины узлы. Их разрезали ножницами и накидывались на добычу, заранее торгуясь, кто что будет читать первый.
В этих книгах из Лавки писателей уже пожелтела бумага, и они источают тонкий аромат, такой же как «Бабушкины сказки» Жорж Санд. Книги моего детства уже имеют право на почетное звание букинистических. Они приобрели букет, некое послевкусие времени, как бутылки вина в подвалах замка.
Все это книжное великолепие как-то отодвигало на задний план советскую литературу для детей. Однако кое-что запало мне в душу. Например, книжка В. Чаплиной про спасенных зверей, про выращенного дома львенка, которого прозвали Кинули. Затем «Девочка из города», к сожалению, не помню кого. Там рассказывается о войне, о беженцах. Они оставляют в крестьянской семье городскую девочку Валю. Интерес весь в том, как она привыкает к сельской жизни. Помню еще обложку, на которой помещалось изображение алтайской пионерки Чечек в школьной форме с белым фартуком и в сапогах. Зависть вызывало не только то, что ей разрешалось ломать ветки лиственницы, о чем я уже упоминала. Очень хотелось ходить в сапогах, как она. Мечта эта была совершенно несбыточна — до моды на сапоги оставалось еще добрых тридцать лет.
«Путешествие с домашними растениями» Н. Верзилина (1954) я зачитала до дыр. Благодаря этой книге я стала на всю жизнь «юным натуралистом». Это звание носили школьники, которые занимались, как теперь бы сказали, экологией. Они «озеленяли» классы, то есть ухаживали за растениями на подоконниках и устраивали «живые уголки» — обычно там обитали кролики, хомячки, рыбки и аксолотли. Аксолотлей, кажется, теперь никто не разводит. То ли они вовсе повывелись, то ли не в моде. Жили они в аквариуме. Тельца у них бело-розовые, а по бокам головы — нежнейшие веточки жабер. Только уж совсем отъявленные юные натуралисты могли любить этих вялых существ.
В рамках той же деятельности в первом классе полагалось отмечать, какая каждый день погода. Месяц разграфлялся в тетради на клетки, и мы рисовали в них то солнце, то снежинки, то дождь, то пухлые облачка и отмечали температуру. Чем объяснялся такой интерес к метереологии остается для меня загадкой. Может быть, нашей учительнице Марье Федоровне не давали покоя лавры почтенного фенолога-природоведа — к сожалению, не помню его фамилию, — который вел специальную рубрику «Заметки фенолога» в «Вечерней Москве». В ней он регулярно сообщал горожанам о прилете грачей, жаворонков и прочих пернатых, о том, что расцвело волчье лыко или заколосилась рожь. Эти сведения вызывали не меньший интерес, чем теперь «Светская хроника».
Особым вниманием Марьи Федоровны пользовался Тверской бульвар, который находился рядом со школой. Там нам показывали дуб, ясень, липу и даже одну-единственную росшую там чахлую березку. Накануне экскурсии ее специально разыскала дежурная мама. Мы обступили бедное невзрачное деревце и долго разглядывали ее, как картину в музее.
Был у меня и пятитомник Брэма. На одном из томов в овале красовалось изображение слона. Я накладывала на него бумагу и, высунув от усердия язык, тщательно штриховала черным карандашом. На бумаге — о, чудо! — тоже возникал постепенно слон.
