Свиньи на выставке жили с полным комфортом. У каждой — свой стерильный загон и, вероятно, собственная ванная, настолько они были чисто вымыты. На загородке — табличка со всеми данными обитательницы, ни дать, ни взять паспорт. Разве что фамилии не было. А так, все, как у людей: дата рождения, место рождения. Вместо национальности — порода.
Мою любимую свинью звали Дездемона. По тем временам — разгар холодной войны, когда все заграничное предавалось анафеме — имя шекспировской героини было безусловно идеологически вредным и враждебным социализму. Как такое допустили, ума не приложу. А, может быть, наоборот, тут крылся пропагандистский выпад: вот, мол, выкусите господа-империалисты, только свиньям ваши басурманские имена и подходят.
Дездемоне, впрочем, было не до сталинской политики. Она возлежала на толстом слое соломы, розовая, безмятежная, подставив брюхо несметному количеству сосущих молоко поросят. Когда Дездемоне надоедало лежать, она поднималась и приваливалась боком к ограде. Удостоверившись, что строгих свинарок в накрахмаленных халатах поблизости нет, я осмеливалась украдкой протянуть руку между рейками и погладить свинью по спине. Казалось, я провожу ладонью по платяной щетке. Дездемона жмурилась. Ресницы у нее были белые, длинные — уж не заколдованная ли она принцесса…
По соседству со свинарником находился коровник. С его обитательницами отношения никак не завязывались, даже с Лаймой, коровой из Латвии, названной, как я думаю, в честь знаменитой кондитерской фабрики: шкура у нее была шоколадного цвета. С этой коровой я всегда здоровалась по-латышски. При слове «Sveiki!» она поводила ухом. Но дальше этого дело не шло, к ограде она никогда не подходила.
Я вовсе не собираюсь обвинять коров в высокомерии. Все дело во мне, в моем противоречивом к ним отношении. С одной стороны, я коров очень уважала, а с другой — не доверяла. Мало ли что придет в голову корове, вон она какая огромная. Ясно, что при таких задних мыслях дружбы не получится.
Клички у коров в основном преобладали ботанические — Ромашки, Незабудки, Розы, а в паспортах указывались надои в тоннах. Представить себе такое количество молока я могла только по-сказочному — в виде молочных рек, но без опасных кисельных берегов: вязкие, дрожащие, да они с головой засосут.
Про удои-надои также много говорилось по-радио и писалось в газетах, как и про мичуринские привои-подвои. Я усвоила твердо: колхозы постоянно борются за высокие удои. Только вот с кем было не ясно, наверное, с коровами, хотя к ним слово «борьба» совершенно не подходило. Уж очень выхоленные красавицы с блестящей шкурой, с расчесанной кисточкой на хвосте выглядели неторопливыми и невозмутимыми. Да и с таким огромным выменем не очень-то ринешься в атаку. Может, они бодались, не давая колхозникам себя доить? Или лягались, подтверждая мои тайные опасения. Как бы то ни было, колхозники неизменно выходили победителями: несмотря на коровье коварство, удои, как сообщало радио, все время росли.
В самой глубине выставке, где она граничила с Ботаническим садом, находился павильон «Охота и рыболовство». Посетители туда добирались редко: он стоял на отшибе, в стороне от главных достопримечательностей. Какой-то он был вообще второстепенный. На него, словно, уже не хватило колонн — поставили, что осталось, штуки четыре. Зато у входа была водружена гипсовая статуя охотника, представлявшего эвенков, якутов, чукчей — все северные народы зараз. За спиной у него висели ружье и мешок, на ногах — торбаза, скуластое лицо ровно обрамлял капюшон меховой кухлянки. Абориген радостно улыбался — видно, много сдал пушнины государству.
На всякие кровожадные охотничьи трофеи веселого охотника: медвежьи и волчьи головы со стеклянными глазами и чучела глухарей и куропаток я старалась не смотреть и сразу устремлялась к аквариуму. Там плавали осетры, тоже, кстати, символ сталинского изобилия. Знаменитый на всю Москву, а, может быть, и на всю страну, рыбный магазин в нашем доме на улице Горького, был разукрашен фресками — румяные рыбаки в резиновых сапогах до бедер горделиво держат на вытянутых руках огромных осетров, хвосты которых свисают до земли. На заднем плане лодка и сеть, из которой низвергается богатый улов. Опять все тот же рог изобилия.
Огромные рыбы подплывали вплотную к стеклу аквариума, и я вставала на цыпочки, тянулась изо всех сил, чтобы оказаться вровень с их головами. Осетры плыли не сворачивая, как будто перед ними была цель, гибкие, несмотря на броню из ромбиков-бляшек, охватывающую их тела до белого живота. Живот с икрой был совершенно беззащитен.
Получается, по всем признакам, что по тем временам наша семья была богата — все атрибуты налицо: отдельная двухкомнатная квартира в сталинском доме, домработница, машина «Победа», шофер.
