Лес встретил нас неприветливо. Мелкий назойливый осенний дождь не переставал моросить, под ногами хлюпала вода, темень кромешная. Окончательно выбившись из сил, решили отдыхать стоя, прислонившись к дереву. Так стоя и заснули. Проснулся я от ужасного озноба, слышу белорусы тоже постукивают зубами.
После часовой ходьбы немного согрелись. Хотелось есть. Обшарили карманы. У Курса и Островского нашлось граммов триста размокшего хлеба, смешанного с табачной пылью. Разделили поровну. Попробовали разжечь костер – не вышло. Спички были, но они так отсырели, что при всем старании огня добыть не удалось.
Пошли дальше искать отряд. Однако задача эта оказалась не из легких. Спащанский лес своеобразен: в нем много мест, похожих одно на другое. До войны было немало случаев, когда не только горожанки – путивльские женщины, собиравшие грибы, но и охотники из близлежащих сел и хуторов блуждали в этом лесу.
Массив его довольно большой, он заполняет западнее Путивля все междуречье между Сеймом и Клевенью. С юго-запада на север Спащанский лес окружен болотами, непроходимыми после дождей, особенно весной и осенью.
Высокий, заросший травой и редким кустарником дубняк сменяется растущим в низине березняком, который, в свою очередь, переходит в сосняк с оголенной почвой или в стоящий сплошной темно-зеленой стеной ельник. Светлые редколесья чередуются с зарослями орешника.
Когда мы возили продукты к базам, я замечал отдельные деревья, молодые посадки, даже надламывал небольшие ветви, делал кое-где заметки. Теперь же мне казалось, что мы уже пришли на те места, но заметок нет. Ищем, ищем и все безрезультатно. А Коренев должен быть где-то здесь, возле базы. Но где же она?
Взяли направление в глубь леса. Шли всю ночь под дождем. Промокли, озябли и устали настолько, что перестали ощущать сырость и холод. Наступило какое-то оцепенение. Ноги передвигались механически.
К крайней хате подошли незамеченными, постучали. Хозяйка, увидев нас, запричитала:
– Ой, лышенько, що ж цэ робыться?! Так, мабуть, и мий бидный дэсь блукае…
Она быстро разожгла печку, предложила нам обсушиться, сама принялась кухарить, а девочку лет десяти на всякий случай послала наблюдать. От тепла, домашнего уюта и сознания, что скоро поешь, по телу разлилась приятная истома. Но, увы, минут через двадцать прибежала девочка:
– Мамо, в сэло нимци прыихалы.
Хозяйка на ходу сунула нам спички, хлеба… И вот мы снова в лесу под дождем, но теперь дело обстоит лучше: можно обсушиться у костра.
Есть хотелось еще сильнее. Решили нарыть картошки на огородах, прилегавших к самому лесу. По-пластунски поползли на огороды. Лежим и роем. Вдруг шорох, треск ветки. Из густого кустарника высунулась закутанная в платок женщина и приглушенно зашептала:
– Тикайте, нимци идуть!
Снова в лес. Часа полтора выжидали, потом разожгли костер, испекли картошку, поужинали с большим аппетитом… Переночевали в стоге сена. К утру высохли окончательно.
– Кто вы такой? – и вынул наган.
Ответил спокойно, с достоинством:
– Хозяин здешних мест.
– Это что же, говорит, – немцы вас поставили? – и взводит курок.
Я вскипел, выругался, рука с браунингом сама выдернулась из кармана. Говорю:
– Я командир здешнего партизанского отряда! А вы кто такие? Чего по лесу шляетесь?
Стоят, улыбаются.
– Ты, папаша, не шуми, если ты командир отряда, то и мы к тебе пойдем в партизаны, а если предатель, все равно расстреляем. Нас здесь много!
