– Сфера деятельности ЧК – клятвопреступления, – произнес Дзержинский и впервые за долгий разговор поднял глаза от бумаг на князя. От этого резкого, прямого взгляда глаза в глаза Кириллу Владимировичу стало не по себе. – Впрочем, если Вам надоело моё общество, мы можем прекратить общение, но с одним условием, – взгляд Дзержинского из жесткого превратился в жестокий. – Вы немедленно составите и передадите своим друзьям в Лондоне шифровку о прибытии в Архангельск “Осляби” и “Пересвета” вместе с “Сергием”.
Домашнее задание.
Когда окончательно сломленного и впавшего в ступор великого князя увели под ручки, Дзержинский брезгливо отодвинул от себя папку с его делом и достал другую, изрядно потертую и заношенную, но содержащую труд, давно ставший фундаментальным и занимающим всё свободное время революционера. “Новое Государство и его служащие” – красовалось на форзаце, а первым листом было письмо, отправленное Дзержинским императору, где он выразил категорическое несогласие с передачей власти по наследству и предупреждал, что, исходя из этого, ни в коем случае не может отказаться от революционной деятельности. Записка вернулась с резолюцией, которую Феликс Эдмундович никак не ожидал увидеть. Размашисто в верхнем правом углу наискосок было начертано: “Согласен” и подпись “Тиран”. Собственно, с этого и начался поворот в жизни молодого революционера, запомнившего ставшую крылатой фразу “Раз могут быть революционные дворяне и даже князья, то почему бы не быть революционному императору?”
– Передача власти по наследству в начале ХХ века – это действительно архаика, что по форме, что по содержанию, – произносил император слова, совершенно немыслимые для статуса монарха, во время одного из первых совещаний с участием Дзержинского и Толстого, – причем это проблема гораздо шире государственного управления. Хорошо её получилось описать Томасу Манну в книге «Будденбро́ки. История гибели одного семейства». Если не читали – рекомендую. Автору удалось подсмотреть закономерность: первое поколение созидает, второе – преумножает, третье – уже ничего не строит, а ударяется в искусство и филантропию, четвертое – спускает в выгребную яму всё, что накопили предыдущие, и не только деньги, но влияние, репутацию и даже совесть… Выявленная господином Манном закономерность годится и для политических движений, партий, идей в конце концов. Вот если в ХХ веке удастся решить проблему и построить справедливые жизнеспособные отношения, ликвидирующие “проклятие четвертого поколения”, то цены нам не будет. А если не сдюжим, то это проклятие настигнет и тех, кто ходит под красным знаменем, и тех, кто живет под имперским.
Не выбирая выражений, пройдясь по всему правлению Романовых, отчего у собеседников, периодически краснели уши, император наглядно продемонстрировал, чего стоила государству непоследовательность его самодержавных родственников, политические качели, когда указы одного спешно отменял следующий за ним, в том числе и хорошие. Полезные начинания задвигались в дальний ящик только потому, что их инициировал опальный ныне придворный или нелюбимый предшественник.
Попытка начать поиск решения с пропаганды марксизма среди отдельно взятого монарха, привела к тому, что император скривился, как от зубной боли, досадливо глянул на Дзержинского и заботливо, как капризного ребенка, спросил:
– Феликс Эдмундович, Вы находите панацею в социализации средств производства? В рабочем самоуправлении? В прямой демократии? Тогда не надо громких слов. Организуйте таковое на любом подмандатном предприятии, в любом уезде и посмотрите, что получится. Практика – критерий истины. Вот и практикуйте, систематизируйте. А заодно изучите внимательно воспетый Марксом опыт управления Парижской Коммуной – не найдутся ли там родимые пятна тех же проблем, что и у нынешнего государственного аппарата?
Попытки брюзжания на тему “хуже всё равно не будет” пресекались настолько образно, что граф Толстой не выдержал и начал конспектировать.
– Вы правы в определении нынешнего социального устройства Российской империи, как гнилого бревна. Но беда в том, что это трухлявое дерево подпирает дверь в ад. Разрушь его, отпихни на обочину и врата разверзнутся…
Аллегория России с засовом, запирающим преисподнюю, Дзержинскому показалась натянутой и он списал эту фразу на религиозную экзальтацию монарха, но вот со следующей сентенцией, скрепя сердце, вынужден был согласиться.
