Волк и Овечка глядят с затаённым раскаянием, будто бы прося прощение. Пальцы отпрыска охотницы разжимаются, чтобы через секунду снова сжаться, на этот раз крепко держа деревянную рукоять подлого оружия.
— Мама…
— Спи, мой мальчик, спи… Скоро мы отправимся в дорогу.
Но чтобы двинуться в путь им понадобился камень даркиний — камень, хранящий мощь Богов, способный перемещать живых существ вне времени и пространства. Смертные не могут им пользоваться, лишь охотники имеют достаточный уровень силы, чтобы разрушить камень, освободив энергии на телепортацию.
Они чувствуют его зов, лёгкую вибрацию, проходящую по всему телу. Волк сумел отыскать камень за считанные минуты, но возвращаться к Овечке не спешил; ей нужно было время для прощания. Для него Витус был кем-то сродни зверька, с которым можно позабавиться, разделить трапезу и совместно поохотится. Но он не знал, что мальчик считает его не отцом, но хорошим другом, ради которого пойдёшь на любые трудности. Как бы то ни было, даже такое толстокожее существо, как Волк, проникся печалью.
Время шло, поджимало, вернувшийся Ворон торопил. Витус сумел подняться с лежанки, но на ногах стоял неуверенно; он, подобно шлюпке в бушующем море, качался из стороны в сторону; лишь благодаря Волку ему удалось устоять на ногах.
— Будь сильным, мир не терпит слабаков, — прорычал Волк, лёгким толчком отправляя юнца в объятия матери.
Яркая вспышка взрывной волной окутала пространство. Камень раскололся от удара Овечки, а после было…
***
Холодно. Как же здесь холодно! Если неполные полчаса назад тело Витуса объял жар, то сейчас он замерзает. Подняться с колен было задачей сложной, но мальчик справился и, стоя в нерешительности, крутил головой. Недалеко журчал фонтан, несколько скамеек располагалось в царстве пестрящих яркими красками цветов; впереди было здание: большое, возвышающееся на шесть голов выше Витуса, оно имело несколько балконов и огромное количество окон, от маленьких квадратных до огромных прямоугольных. Вокруг не пели птички, да и запаха леса не было. Мальчика объял страх, крепкими цепями связывая ноги. Шаг, ну же сделай шаг! Но тело не слушалось; напряглось как готовая к запуску пружина. Никогда он не видел ничего подобно; холодный пот объял спину, страх сковал движения.
Только сейчас Витус обратил внимание на свои ладони, вернее, на острое лезвие, дающее отблеск в солнечном свете. Это тот самый нож, что мальчик нашёл много лет назад и теперь хранил как трофей. Все инстинкты кричали: бежать, нужно бежать! И только охотник собрался обернуться, как тут же некто накинул на него тенёту, слишком большую, видать усовершенствованную, чтобы ловить не кроликов аль кабанчиков, а даже медведей! Витус уже видел нечто похожее, осознавал, что выбраться из толстой сети, с привязанными к концам гирями, фактически невозможно. Послышался гам, топот десятка ног.
— Говорил! А я говорил, сработает, получится!
Витус не мог пошевелиться, несколько громил в стёганках прижали его руки и ноги, не стесняясь дарить удары тяжёлыми дубинами. У мальчика хватило бы сил, чтобы перегрызть сеть, выпотрошить наглецов — он ведь охотник! — но дурное самочувствие и пятёрка держащих его типов, говорили об обратном. Посыпались удары ногами, кулаками, древками сломанных мотыг. Смех заполонил пространство, охотников объял праведный гнев.
— Навались мужики! Мы его почти забили!
— Ну и навалят же нам золота за это страховидло!
— Держите сеть! Уходит, он уходит!
Несмотря на страхи охотников, Витус не был способен переломить ход боя. Он скалил клыки, бился на земле подобно выброшенной рыбе, и всячески старался поранить недругов. Благодаря толстой коже мальчику были не страшны наносимые удары, однако сеть всё ещё оставалась главной проблемой. Они его не убьют, даже не измотают, но находится в таком положении для охотника — издевательство!
— Стоять!
Несмотря на грозный рёв, доносящийся позади, охотники свою работу не остановили, но бить перестали, вцепившись в Витуса, как бедняк в грош. Мальчик видел две пары обуви; подошедшие остановились у его головы.
— Господин, опять негодники лезут, на этот раз, вон, вастаи! О, ты погляди какой, рыпается ещё! Принимай свою кару, нечестивец!
— Он не похож на вастаи, определённо, нет… — сказал один из подошедших, голос его был тонкий, идеальным для барда.
— Негодники, значит? — второй голос был совершенно иным: сиплым, громким; казалось его хозяин всю жизнь трубил в рог, отправляя войска в атаку, — отрубите руки и бросьте в канаву.
— Что за варварство, отец? К чему разводить садизм? Каждое живое существо способно к диалогу, пусть и по-своему.
