Меня задевает. Я знаю, он пострадал из-за меня, тогда почему не говорит правду. Это не справедливо, не честно по отношению к нам двоим! Он парень себе на уме, но все же, я имею права знать. Пусть не помогу, зато прощения попрошу. И потом, я так надеялась ошибиться.
Утром, встретив его у остановки, мельком заметила пятно. Но откровенно сказать, думала, свет отразился, ну или вымазался парень. С кем не бывает, при учете такого любвеобильного пса.
–Я что чернилами измазался?
–Это отец сделал? – все также безэмоциально спрашиваю. Он вздыхает, видно понимая, что не отстану.
–Вместе – немного неуверенно отвечает.
–Ты серьезно?!
Я не могу представить, чтобы люди, которых я вчера видела на именинах, так себя повели. Ударить сына. Это же кем надо быть, чтоб так зарядить пощечину. Состояние аффекта явно не в счет. Чувствуется рука мастера. Рука настоящего преступника. По меньшей мере – гопника.
–Бывает хуже – шепотом добавляет юноша – Не волнуйся, ты ничего мне не должна.
Я чувствую, он говорит не правду. Но зачем? Чего боится? Чего остерегается?
–Знаешь, а ведь тебе идет. Привычно видно.
–Да, на тренировках без ссадин не обойтись – обнажая зубы подтверждает.
Пытается свести все к шутке. Странно. Он явно не договаривает.
–Чем?
Почему то мне не дает это покоя. Вроде бы понимаю все, но хочу исправить. Оказаться рядом, остановить их. Не могу понять, зачем мне это. В сознание никак не стыкуются образы приветливых разодетых источающих запах ивы людей с теми, кто так огрел парня. Огрел со всей дури, не колеблясь.
–Может, поговорим о тебе?
–Хочешь знать, что это было?
–Скорее, почему ты остановилась?
Вопрос неожиданный.
Приподнимаюсь, изучая юношу. Волосы спутались, одежда в грязи. Похоже, он бежал на автобус. Я знаю лужу, которой его обдало, не раз омывалась. Видно родители отобрали машину в наказание за вазу.
Немыслимо, просто. Мало того, что избили, так еще средства передвижения лишили. Не самое лучшее дело при такой погоде. Знать бы заранее, предложила подкинуть. Так о чем это я? Он же не водится с третьим сортом. Да и к гонкам равнодушен. Хотя…ой, что то я запуталась.
–Твой голос остановил меня – наконец отвечаю. Он смотрит недоуменно – Звучит нереально, но так и есть – добавляю, словно оправдываясь.
–Ты ее знаешь? Говорят у нее кроткий характер. Виолетта пыталась с ней подружиться, ну то есть, завлечь к себе в команду, не вышло. Парни ее избегают. С преподавателями не общается. Лукас говорил, она сирота.
Сирота звучит крайне неприятно. В голове, словно удар грома раздается мамина фраза: «Сиротой себя возомнила? Правильно! С этого момента ты и есть сирота!!!».
***
Меня душат слезы пополам с гневом, когда она покидает палату. Я понимаю, она от негодования, но в груди боль. Папы нет. Грей в приюте. Кругом бело-желтые стены с едким запахом метанола. В коридоре воняет примесями для лечения ожогов. По всюду бродят искалеченные люди: кто на костылях, кто с повязками на всю голову, а кто и вовсе в коляске разъезжает. Врач недавно совершил обход, отметив, как быстро зажили раны, особенна та, на месте которой тату. Пока боролась, она снова открылась. Разумеется, должного лечения не было, после аварии выяснилось, что и возвращаться то некуда. Мамину семью искать не хотелось, а соседи просто отказали в ночлеге. Потом, стало ясно, девочке из семьи Ви ничего не светит. Резко сменилось отношение к отцу: его стали бранить, клеветать, ненавидеть за честность. Его дочь, точная копия фактически стала живым напоминанием.
***
Что бы сказал папа, узнай как люди, которым он доверял и помогал не раз, отказались помочь его семье, его единственному ребенку?
А потом все закрутилось, завертелось. Бойни, тренировки, отчеты, расследования. Как я во все это ввязалась, до сих пор загадка природы. Только память отключить можно, а со шрамами не справиться. Рисунок одно из напоминаний о самом громком деле, после которого тату сделанное красками, превратилось в настоящее, не стираемое.
***
Мама в белом халате почти не смотрит на меня, ее взгляд блуждает по содержимому подоконника. Апельсины, морковь, котлеты, тарелка супа, пирог: ничего не тронуто. Агнар и Владислав впервые видят меня. Мальчишки подходят ближе, трогая ладонь. Замечают косу, начинают играть. Им четыре года.
Слышу, как док разговаривает со Станиславом Борисовичем. Он явно не доволен, быть в больнице. Я понимаю это, когда он со злобой смотрит на маму. Мне кажется, он винит ее в произошедшем, но не уверена. Знаю, ему нет дела до меня, девочки ищейки, выжившей в схватке с браконьерами-ликвидаторами. В схватке, где все не в мою пользу. У одного острога, у другого винтовка с полным магазином. Травмат, как назло остался в логове. Дзюдо не применить, они выше, сильнее, сразу видно бывалые ходоки. Бокс тоже мимо. Разговор по душам отпадает. Их не интересую я, их интересует месть, приказ. Я без страховки, без защиты, без подкрепления не в первой, но в этот раз без дополнительных средств самообороны.
