Длинный крепкий толстый штырь со шляпкой на одном конце, я когда–то нашел его в порту — не знаю, для чего он предназначен, но лучшего оружия у меня не было. Я долго точил его об шероховатый булыжник, благо мягкое железо хорошо поддавалось обработке, пока острие не превратилось в некое подобие шила, и приделал импровизированную рукоятку, из какого–то барахла — лишь бы держалось.
Сэмми жил на втором этаже своей хибары — на первом располагалась его лавка. На ночь окна запирались ставнями, а толстая дверь — на засов. Такие меры предосторожности в нашей части города были куда как не лишними — беспечные и доверчивые жили тут плохо, и порой, недолго, но я не собирался лезть в двери, моей целью было круглое окошко под самой крышей, ведущее на чердак. Маленькое — взрослому ни за что бы не пролезть, но тощему как скелет ребенку оно не преграда — лишь бы голова пролезла, а остальное — легко. С крыши — в окошко, с чердака — на второй этаж, а дальше — на звук заливистого храпа. Я до сих пор помню эту сытую харю, сопящую и пускающую во сне слюни — лицо убийцы моего друга. От ненависти у меня сводило скулы, и я воткнул ему свое импровизированное оружие в глаз, на всю длину, навалившись на него всем телом — храп прекратился, и больше Сэмми не издал ни звука, лишь конвульсивно дернул ногами. Туда тебе и дорога, гнида, надеюсь, ты будешь гореть в аду.
Старый жрец какого–то из светлых богов — бородатый дед в застиранной и штопанной–перештопанной хламиде, проповеди которого мы с Донни иногда слушали на улицах, говорил, что после смерти каждый человек предстанет перед вратами в загробный мир, и перед ними он встретит всех, кому помог и кого любил, и всех, кого когда–нибудь обидел. Я хочу верить, что это так, и я встречу жирного Сэмми, там, куда мы все когда–нибудь попадем.
И смогу убить его еще раз.
Волна дикой, какой–то нечеловеческой ярости всколыхнула уже начавшее проваливаться в беспамятство сознание, как здоровый булыжник, брошенный в застоявшуюся лужу.
Да, мне пора на тот свет…
Но ты, гнида, пойдешь со мной!!!
Время словно замедлилось.
Вот я делаю немеющими ногами шаг вперед — острие меча прокалывает тело насквозь, но боли пока нет. Небольшая овальная цуба меча упирается мне в живот — правой рукой перехватить врага за запястье, а левой… Левой рукой вбить ему нож, снизу вверх, под челюсть. Да, тот самый, отнятый у местной шпаны, старый, но острый — по рукоять.
Так мы и стояли — как дурацкая скульптура, созданная скорбным на голову зодчим, пока у меня не подогнулись ноги. Мое тело съехало с клинка, и позорно хлопнулось на задницу — шиноби, уже мертвый, повалился куда–то вбок.
Судя по звукам боя, доносящимся с поляны — в беспамятстве я пребывал недолго. В чувство меня привела нарастающая, какая–то дергающая боль. Да, сквозная дырка — не шутка, навидался подобного, что радует — поужинать я с этими прогулками так и не успел. Определенно, мне везет — с полными кишками и желудком, когда их содержимое попадает в полость живота — шанс выжить стремился бы к нулю, а так — может, и вытащат.
Если не дорежут нападавшие.
