Но тут людей много, пятеро или шестеро, идут быстро, решительно, шумят много. Говорят по-толедски, громко, но не разберешь. Жан вдруг улыбнулся, встал, тихо-тихо к окну подошел и штору подвинул — так, чтобы свет прямо на них и бил столбом, а дальше не шел. Вернулся, подхватил ее…
— Не бойся…
Дверь распахнулась, резко.
А затем человек, стоявший на пороге, повернул голову назад и сказал:
— Мигель, ты слишком часто повторял, что у нас не посольство, а веселое заведение. Сбылось по слову твоему.
На чистейшем аурелианском, с мягким южным выговором, почти как у самой Карлотты в детстве, сказал.
Потом дверь так же громко хлопнула, отделяя часть хозяев от других, оставленных снаружи. До Жана потихоньку дошел смысл произнесенного, и он неспешно начал подниматься.
— Не надо! — пискнула Карлотта. Кому? Сама толком не знала — она еще полулежала на широкой кушетке, а вокруг вдруг сделалось людно, и дурацкое солнце глаза слепит, не разберешь, кто где…
Хотели же скандала, а выходит, кажется, смертоубийство.
— Прежде чем здесь будут сказаны все прочие слова, — герцог Беневентский остался бревно-бревном, говорил ровно, стоял прямо. — я хотел бы выяснить одну вещь. Грамоте аурелианских дворян, видимо, не учат. Но разговаривать вы умеете оба, я слышал. Как мне вас понимать?
Жан, видимо, и разговаривать разучился, вопреки ожиданиям ромского бревна. Двинулся вперед. Карлотта вскочила следом…
— Мигель, подержите этого героя… — И тут же саму девушку очень крепко взяли под руку, не сдвинешься с места. — Мадам, когда я говорю — подержите, я имею в виду только это. Не нужно волноваться.
Локоть отпускают, только на мгновение, на плечи… на плечи опускается плащ, укрывая ее до пяток, голова кружится, перед глазами — радужные пятна, и решительно ничего непонятно, а где-то там, за плечом герцога, почти бесшумная возня, удивленный выдох Жана, короткий смешок незабвенного любителя Аттилы, но кажется, кажется, ничего страшного…
А потом она обнаружила, что сидит в кресле. В… другой комнате. В посольской спальне, видимо, тут все тоже было неправильное, слегка не как у людей, все, кроме вечернего солнца, бьющегося в незашторенное окно. А он ее сюда, получается, принес. В спальню. На руках, как жениху и положено — только вот обстоятельства уж больно неподходящие, и толпа по ту сторону дверей думает совсем о другом… Ой, только не сейчас. Ну конечно… Приступ смеха вломился в нее как посол в тот кабинет — неудержимо и несвоевременно.
Ромейская нелюдь стоит перед ней, заложив руки за спину — и ни слова, ни звука. Статуя. Карлотта хохочет, пока от смеха не проступают слезы, не начинает першить в горле, потом замолкает. Слева под ребрами остро и резко болит. Плащ — хороший двуцветный плащ, черно-белый, не укрывает от взгляда, это нужно в три, в четыре слоя завернуться… но хорошо, что он есть, хотя всего-то шнуровки на платье распущены.
Ее жених… нет, не те песни и сказки она в детстве слушала, не то ей рассказывали. Вот Шарлотта как-то на ночь переводила всем каледонскую историю, как девушку-невесту черный конь под холмы хотел унести, а она от него бежала и вещи волшебные бросала по дороге. Не к послу нужно было лезть, а от посла удирать. Через лес и текучую воду.
Отошел, не смотрит. Сразу легче стало. За спиной что-то булькнуло, полилось. Вернулся, протянул невысокий полукубок-полукружку. Вино. Белое. Вкуса нет никакого.
— Мадам, вы можете мне объяснить, что произошло? — спросил жених.
Что? Что произошло? Твоя невеста передневала с Жаном де ла Валле в твоем собственном кабинете! Да где ж нам это сделать, чтобы ты понял? На коньке крыши в королевской башне?
Нет, зло думает Карлотта, не выйдет из тебя даже завалящего гунна, что уж там замахиваться на Аттилу. Гунн бы разозлился и повел себя как мужчина. А этот… это жадное мраморное существо и на человека-то непохоже. Господи, почему я не родилась нищей? Жан бы на мне и без приданого женился, а тут… пропади оно пропадом, это приданое!
— Мадам, сколько я знаю, я не делал вам зла. Вы меня не любите, я вас тоже — но это не беда, мы вряд ли будем часто встречаться. И в мои намерения не входило мешать вам жить, как вы пожелаете. Почему вы решили, что имеете право играть моей честью и моим делом? А если вам так противен этот брак — почему вы мне ничего не сказали?
— Вы меня спрашивали? Меня хоть кто-нибудь спрашивал? — вскакивает Карлотта, сжимает кулаки. Нет, ну какая же сволочь! Она же еще и виноватой получается!