Трубы, рожки и прочие инструменты; высшие офицеры аурелианской армии с парадным выражением лица, а что за ним — неважно; голоса, шум, шелест, шорохи толпы, дыхание, сливающееся воедино, настроение — в унисон… Все это можно поймать на пальцы, как пучок ниток, заставляющий жить марионетку. Взять — отточенными движениями, безупречной осанкой, четкой соразмерностью каждого шага, легкой дерзостью танца в походке. Внимание стянуто в точку между лопатками. Все идет хорошо. Армия довольна, даже восхищена. Хотя бы сейчас. Потом будут мнения и суждения, возражения и амбиции — а сейчас они смотрят, и я показываю то, что они хотят видеть.
Меня здесь, в сущности, нет. То, что двигается — мое оружие, клинок. А я смотрю в противоположную сторону… во все стороны сразу, решая, что должно делать оружие.
В каком-то смысле шторм помог. Они видели меня эти три дня. Видели не полностью, но куда больше, чем могли бы. Они уже знают, что есть вещи, в которых на меня можно положиться. Добавим к этому полет. Сочиним балладу. Человек, который получил армию в двадцать один год — и сделал из нее чудо, и совершил с ней чудо, сейчас отдает армию кому? И пусть они сами делают выводы.
Оммаж приносят один раз — и за землю, и без этого мы обошлись, именно поэтому мне было важно получить владения в приданое за женой, я — подданный Его Величества, но ничей человек… с точки зрения права, я не принадлежу даже отцу, пока не получу меч полководца Церкви. А вот клятву верности можно дать любому — и на время.
Именем Господа нашего обязуюсь служить Его Величеству, прежде, чем всякому другому лицу в мире, за исключением Его Святейшества Папы, в делах войны, до второго зимнего месяца следующего года или до завершения кампании, если это случится раньше — оно бы хорошо, если бы за всем этим не стоял тот третий, которого призвали все это слушать… А Он ведь говорил — не клянитесь. А текст присяги, кстати, немного похож на наши правила, впрочем, здесь ведь такого в обычае нет, и, возможно, слова и были собраны на ходу из подручного материала…
Слова, слова, слова… в них нет самого важного: почему я здесь. Почему я остался здесь, хотя господин тогда еще маршал был трижды прав — это бесславная кампания. Слишком много земель потеряно, война будет оборонительной. Хорошая школа, разумеется. Бесценный опыт. Власть. Да, конечно. Возвращаться в Рому — с определенной стороны выгодно, я сохранил бы армию, с другой стороны — это запомнят. Такой отъезд — тоже дурное начало. Несомненно, все это так. Есть преимущества, и все будут моими. Одна из граней. Только одна. Видимая всем. Остальные… пусть остаются за словами.
Присяга, генеральское звание — предел того, что может сделать коннетабль по своей воле; ему еще понадобится разрешение Его Величества, но вряд ли Людовик воспротивится. Ему со всех сторон невыгодно. Церемониальное оружие. До сих пор в качестве него — меч, бессмысленно золотой и нарядный. Все происходящее чем-то похоже на посвящение в рыцари. Смешно. В простейшую вещь, в договор о службе, вкладывается слишком многое, не вмещается, торчит наружу. Дома проще. Дома все церемонии проще, плотнее, вернее.
После бури лагерь напоминал свалку, но с тех пор его убрали и привели в порядок. Шатры и палатки на местах, флаги возвращены на столбы, частокол безупречен, ров, засыпанный песком, расчищен. В Аурелии строят так лагеря, даже если войско проведет на месте не больше трех дней. Наследие Ромы; забавно, что наши весьма дальние родичи-франки, приемные родичи, в последние полсотни лет вдруг вспомнили о наследстве. Преимущества регулярной армии; мы такого себе пока позволить не можем. Пока. Еще пара лет, и…
Господин коннетабль не сможет присутствовать на праздничной мессе по случаю моего назначения — какая досада… но пока капеллан, изумленный рухнувшей на него честью, старается обустроить церемонию надлежащим образом, я могу проводить отбывающего коннетабля. Ничего удивительного, совершенно обязательное дело.
— Конечно, в данном случае неуместно говорить о добрых намерениях и о намерениях вообще, но де ла Валле не мог выбрать худшего времени. Нет, — качает головой Клод, тень головы движется по туго натянутой матерчатой стене шатра, — я не о том. Но де ла Валле Его Величество доверял — и относился к его требованиям и военным решениям без подозрений. Мне он не верит даже в тех редких случаях, когда наши мнения совпадают. Это очень затруднит дело. Кроме того, я подозреваю, что раннюю смерть моего предшественника Его Величество запишет на мой счет. И это еще не самый опасный исход. В виду сегодняшнего, он может записать ее на ваш.
— Да, разумеется — и флот утопил тоже я. И… — новоиспеченный генерал оглядывается в поисках выразительного примера, потом вспоминает о том, почему на капеллана свалилось такое большое дело, — ближайшую часовню — тоже я. Господин коннетабль, я привык к тому, что на моем счету оказывается решительно все.
