— Да, Ваше Величество. Присягу приносит человек, а не впечатление о нем.
Да, это совсем не тот Жан. Но это хорошие новости. Первые хорошие новости за неделю.
— Я позвал вас, чтобы поблагодарить — и чтобы сказать, что я, к величайшему моему сожалению, не смогу позволить вам провести положенный срок траура с семьей.
— Да, Ваше Величество. Вы можете не перечислять причины. Я всецело в вашем распоряжении, как видите. — Молодой человек еще и научился намекать. Это новый глава моей партии, умение ему пригодится — но с ним будет нелегко. Всем. Включая короля.
Король никогда не думал, что лазурь — недобрый цвет. Небо, южное море, цикорий, любимое платье Жанны… ну что тут может жечь и колоться? Оказывается, может. Если эта лазурь смотрит на тебя с высоты примерно семи футов и принадлежит Жану де ла Валле.
— В таком случае, начинайте готовиться к отъезду. Вам придется отбыть примерно через десять дней — на север или на запад, это решение еще не принято.
— Ваше Величество, могу ли я осмелиться задать несколько вопросов?
— Я буду рад, если смогу хоть чем-нибудь отблагодарить вас.
— Прошу заранее меня простить — я уверен, что, в свою очередь, покажусь вам очень неблагодарным. — Был бы почти Клод, да только говорит прямо. Прямо в лоб. — Ваше Величество, кто будет командовать армией, в которой мне предстоит служить? Армией Аурелии?
На этот вопрос не было ответа… до того, как была объявлена война. Теперь — спасибо неизвестным благожелателям — он есть.
— Его Светлость герцог Ангулемский.
— Благодарю, Ваше Величество. Это… лишает смысла все прочие мои вопросы.
— Отчего же?
— Ваше Величество, я позволил себе усомниться в вашей беспристрастности. Я прошу прощения. — Молодой человек в очередной раз кланяется и на сей раз не спешит разогнуться. Да что ж у них за семейная привычка такая…
— Считайте, что вы прощены, молодой человек.
— Благодарю, Ваше Величество. Я буду ожидать вашего приказа о производстве в то звание, которое Ваше Величество сочтет подобающим для меня, но не выше звания полковника.
Король улыбается. Он только что случайно сказал правду. Это все-таки, все-таки еще молодой — а порой очень молодой — взрослый человек. Пьер бы не допустил такой ошибки.
— Ваше будущее звание определит ваш командующий, граф.
Жан смущенно улыбается — губы слегка расплываются, в осанке что-то меняется, словно в тугую единорожью шкуру пытается влезть прежний увалень. Глаза… глаза не теплеют. Господи, думает король, я же теперь никогда не смогу быть уверенным в том, что он ошибся нечаянно, а не нарочно, смущается, а не притворяется смущенным, делает промах, а не допускает его… За что?
Сын Пьера де ла Валле смотрит на своего короля и очень искренне говорит:
— Простите, Ваше Величество. — Пауза, потом синий лед слегка оттаивает. — Ваше Величество… если бы после воцарения Карла я вдруг поумнел, слишком многие задумались бы, кто еще у нас может неожиданно поумнеть.
— А если бы вы резко поумнели после смерти Карла, даже самые наивные люди стали бы предполагать заговор. И вы решили жениться, остепениться и повзрослеть «естественным путем». Я понимаю и принимаю ваши резоны. — Резоны Пьера мне понять сложнее, но я ему обязан слишком многим.
— Благодарю, Ваше Величество. Если вы не возражаете, я хотел бы вернуться домой.
— Вы можете идти, граф. Прошу вас еще раз передать вашей семье мои соболезнования.
— Непременно, Ваше Величество.
Африканский единорог касается рогом земли и выходит, превращаясь по дороге в безобидную детскую игрушку. Большую, но плохо скроенную и бестолковую. Он же, наверное, с тоской думает Людовик, пока просто не может иначе. Не знает, как. Я бы проклял вас, дядюшка, если бы вы не сделали этого сами.
— Родительская забота и сыновняя почтительность, — серьезно кивает герцог, — два блага, от которых некоторые были избавлены.
И если это перевести на человеческий, звучать будет так: мы с вами свое лицо строили сами, а вот маску Жана выбирал его отец, который, как выяснилось, в том, что касалось семьи, доверял Восьмому Людовику немногим больше, чем Седьмому.
Король смотрит на своего нового коннетабля. Нет, пару минут назад он погорячился. Этот характер ничем не исправишь. Стервятник он все-таки. Не ястреб, стервятник. И клюв ядовитый. Но — а с чего ему быть кем-то еще, вздыхает про себя Людовик.
— Я вас хочу спросить как своего наследника. Когда вы наконец женитесь?
— После того, как Ее Величество Маргарита получит разрешение посвятить себя Богу.
Король, у которого к тридцати шести годам нет ни одного бастарда, хотя было много любовниц, смотрит на герцога Ангулемского, осознавая еще одно различие: в этого коннетабля чернильницей не швырнешь, даже когда хочется. Никакого удовольствия. Не поймет. Талант не понимать у него выражен так же ярко, как таланты воевать и интриговать. Но если представить себе, что на месте этого невыносимого кузена окажется душка Франсуа, то хочется выть. Потому что лучше нестерпимая, надменная и самовольничающая, но умная птица-стервятник, чем добрейшей души пустое место.
