— Кузен, вы излишне добронамеренны. — Правда, у герцога, по сплетням, переспавшего с половиной страны, тоже потомков нет, по крайней мере, признанных. И пусть у половины этой половины потомства получиться и не может, но оставшаяся четверть-то? Так и начинаешь каждый день вспоминать дуру из Лютеции. Первое пророчество, о фиаско в Марселе, сбылось — еще не хватало, чтобы сбылось второе, о пресечении династии.
— В любом случае, к моему глубочайшему огорчению, раньше зимы я вряд ли смогу озаботиться этим вопросом.
— Вы можете начинать думать о подходящей невесте.
— Да, Ваше Величество.
— Что произошло в Марселе?
— Когда я уезжал, Ваше Величество, было известно только то, что город взят. В обычном случае, я думаю, до нас бы уже дошли подробности, но шторм помешал.
— Я о шторме, господин коннетабль. Откуда взялся этот шторм? Что говорил ваш доминиканец?
— Что он впервые сталкивается с таким и никогда ни о чем подобном не слышал и не читал. Что первотолчком послужило событие сверхъестественной и недоброй природы, но дальше буря вела себя как обычная буря. Что он не ручается за то, что причиной была именно черная магия. Злой воли как таковой он не ощущал. Возможно, мы столкнулись с очередной случайностью.
Опять случайности? Это просто невыносимо. У нападения Альбы есть осмысленные причины, у войны, затеянной Арелатом, причины есть, у всего они есть. А как дело доходит до Марселя — начинаются случайности. Ворохи, горы случайностей. И неведомо, чего ждать. Что станет следующей случайностью?
— Это, — добавил, подумав, коннетабль, — одна из причин, по которой переброску папских войск в Тулон я рассматриваю только в качестве крайней меры…
Людовик не знает — обвинять ли наследника в том, что Аурелия потеряла Марсель, и, видимо, на год, если не на годы, потеряла именно из-за его подлых игр и попыток перетянуть одеяло на себя, или благодарить за это. Потери для торговли и войны на Средиземном море огромны, но этот бочонок с порохом достался королю Филиппу. Может быть, взорвется в самый неподходящий момент?
— Вы правы.
— Ваше Величество, у меня тоже есть просьба.
«Тоже, — ворчливо думает король, — тоже. Можно подумать, я о чем-то просил…»
— Я вас слушаю.
— Ваше Величество, примерно две трети военного ведомства составляет так называемая «королевская партия». Часть ее осознает серьезность нынешнего положения, часть будет добиваться моего падения, искренне видя в этом благо страны. Части будет тяжело отказаться от привычек, поощрявшихся моим предшественником. Войну на три стороны можно выиграть. Войну на четыре стороны можно выиграть. Войну на пять сторон… тоже можно выиграть, но лучше бы ее вовсе не вести.
Король смотрит на господина коннетабля, не веря своим ушам. Не веря ушам, не веря глазам, и — что много хуже — не понимая происходящего. Дражайший кузен решил сделать шаг навстречу? Или дражайший кузен издевается? Или как вообще это понимать?
И спросить подсказки не у кого. Больше — и навсегда — не у кого. Нужно самому. Необходимо.
— Так в чем состоит ваша просьба? — И если ты сейчас оскорбишься моей непонятливостью, дорогой Клод, то будешь не прав. Во-первых, тебе достался очень глупый король, ты всем показываешь, что это так — ну вот и страдай от моей глупости привычным образом. Во-вторых, грешно обижаться на собственные недостатки в других.
— Я хотел бы, Ваше Величество, чтобы вы, если сочтете нужным, ясно дали понять господину начальнику артиллерии д'Анже и прочим — через него или прямо — что все разногласия могут подождать до заключения перемирия на востоке.
— Для начала я вам отдал новоиспеченного главу этой своей партии, если вы не заметили, — король невольно улыбается. — Затруднения у вас с ним будут… одни и те же, как вы понимаете. Этого, конечно, окажется недостаточно. Да, я приму меры. — Людовик думает, сомневается, колеблется, потом плюет на все и говорит прямо: — Мне это разделение и все, что из него проистекает, не нужно.
— Я бесконечно признателен Вашему Величеству.
— И подозрения половины двора и двух третей соседей окажутся окончательно… укреплены. — Королю опять смешно. Год подряд ему доносят, что и в Аурелии, и за ее границами многие считают, что Людовик и его наследник давно прекрасно спелись, действуют сообща, друг друга в обиду не дадут — а две почти в открытую враждующие партии существуют лишь для отвода глаз. Само удобство: твоя партия — и как бы враждебная… тоже твоя.
— В военное время эти подозрения могут оказать большую услугу, — пожимает плечами коннетабль.
— М-мм… но вы же собираетесь пережить эту войну? — Король будет говорить так, как хочет. Подданные пусть привыкают. Или не привыкают… их дело. Но Людовик хочет знать. Слишком тесный союз с короной рассорит Клода с половиной собственной партии. А уж подозрение, что этот союз существовал с самого начала, может оказаться и вовсе смертельным. Если не во время войны, так после нее.
— Ваше Величество, вы не подскажете мне, что я выиграю, если Аурелия потеряет Нормандию или Шампань?
