Во-вторых, можно было прямо обратиться к Владимиру Ильичу и при этом играть по-взрослому. Не упоминая о Сталине и Дзержинском, рассказать Ильичу о том, как и чем его, Льва Давидовича, Антанта соблазняла, и про то, как он, «Кристалл Революции», не совратился.
Потом можно написать пару статей, в которых предупредить товарищей по партии о таких империалистических и буржуйских подходах. После чего можно будет с интересом понаблюдать, как это все воспримут Коба и Яцек.
Однако это в большей степени отвечало предполагаемой реакции, запрограммированной провокацией.
Третий вариант. Не поднимать шума и тихо сообщить Ильичу все подробности, но зачем это надо? Результатом станет серьезная грызня в ЦК и правительстве, чего надо избегать всеми силами.
После всего этого я обдумал и четвертый вариант развития событий, но, решив, что буду использовать пятый, вызвал Глазмана и продиктовал ему телеграмму.
Вариант, при котором я просто соглашался на предложение, мною даже не рассматривался. Вариант номер шесть однозначно не был моим.
Телеграмма.
Все шифром.
Пермь. Штаб обороны. Сталину.
Срочно необходима личная встреча. Есть важная, сугубо конфиденциальная и архисрочная информация. Могу быть в Казани 17–18 декабря.
Телеграфируй о возможности и сроках своего приезда.
Ответ пришел быстро. Сталин на встречу в Казани в указанный срок согласился.
С самого утра в моей голове как навязчивая мысль засело число «двенадцать». Я постоянно прокручивал в голове это число и не мог понять, откуда и, главное, почему оно ко мне привязалось. Так продолжалось до завтрака. В тот момент, когда я пил кофе и раздумывал о том, что еще можно успеть сделать в Бугульме до отъезда в Казань, пришел Шапошников с уточнениями по оперативному плану, который он разрабатывал.
Мы некоторое время сидели, пили кофе и обсуждали разрабатываемый Борисом Михайловичем план, когда наконец до меня дошло, что же это за «двенадцать» такие.
Их и было двенадцать, вместе с Шапошниковым. «Двенадцать апостолов». Двенадцать кадровых офицеров уровня от полковника и выше, пошедших на службу новой власти. Прекрасных штабистов, командующих и военных теоретиков, которые сами пришли служить в РККА.
Я наскоро распрощался с будущим маршалом и принялся вспоминать детали.
Я припомнил, как еще в прошлом, которое будущее, читал об этих людях статью кандидата исторических наук Игоря Ходакова.
Симпатии автора были на стороне белогвардейских офицеров, и он вполне справедливо заметил, что большевики незаслуженно предали забвению большинство из этих людей.
Для автора было несомненно, что большинство офицеров царской армии заняли отрицательную позицию по отношению к Октябрьской революции и воевали против новой власти на всех фронтах. Это был их собственный выбор, за который их невозможно осуждать. Произошло это, как указывает Игорь Ходаков, по многим причинам: кто-то верил в большевистские идеалы и возможность построения справедливого общества, кто-то в голодной стране не нашел работу и оказался не в силах прокормить семью, кого-то попросту мобилизовали. Нельзя исключить, что кто-то, возможно, верил в способность коммунистов предотвратить распад страны и надеялся на последующее перерождение большевистского режима.
Единственное, о чем почему-то забыл упомянуть автор статьи, было то, что к 1917 году довоенный кадровый офицерский корпус был настолько уничтожен в боях Первой мировой войны, что кадровый офицер стал в России исчезающим видом.
Основную и подавляющую массу офицерского корпуса 1917 года представляли офицеры военного времени. Бывшие студенты и разночинцы, крестьяне, городские ремесленники и купцы, в том числе и неудачники всех мастей, которые на «гражданке» были никому не нужны. Среди офицеров военного времени было популярно увлечение революцией и республикой. Для большинства из них понятие «слово офицера» ничего не стоило. Эти люди радостно приветствовали Февральскую революцию, свержение монархии и конец войны. Для таких офицеров именно Временное правительство было законным, а события октября 1917 года стали контрреволюцией. Именно среди офицеров военного времени были сильны позиции эсеров и либералов, которые в тот момент были очень влиятельны в стране. Первые имели поддержку в армии среди офицеров военного времени, а вторые – среди купцов и промышленников.
Большевиков большинство из «новых» офицеров поначалу вообще никак не воспринимало. Причина была очень простая. Этот момент, кстати, не учитывают большинство авторов, преклоняющихся перед офицерами-белогвардейцами. Если и учитывают, то только для внутреннего пользования, видимо. Хотя, как показывает практика, не учитывают специально, иначе все выкладки этих историков моментально рушатся.
