– Наум, продолжайте ваш рассказ. Так как вы организовали и провели акцию за столь ничтожный срок?
– Я получил задание об организации акции от товарища Дзержинского, товарищ Сталин тоже проинструктировал меня. Однако о том, что вы, Лев Давидович, в курсе происходящего, мне не сообщили.
Организовано все было так. Я составил текст письма Максиму Горькому, точнее краткой записки, от имени его приемного сына. После чего текст телеграфом был отправлен в Петроградскую ЧК. Исходя из того, что Зиновий Пешков в 1915 году потерял правую руку, о чем мне рассказал товарищ Дзержинский, я сделал вывод, что почерк не так важен и письмо было написано хорошим каллиграфическим почерком от имени Зиновия, с припиской о том, что пишет секретарь. Кроме того, в Петроград были отправлены инструкции по поводу того, что должно быть сделано. В них также оговаривалось, какого возраста должен быть посланец, как он должен выглядеть, во что быть одет. Это для того, чтобы в случае проверки товарищ Горький подтвердил тот факт, что такой человек у него был и зачем он приходил. После того, как товарищи в Петрограде провели указанное мероприятие, они выслали нам в Пермь текст записки Горького к товарищу Троцкому.
– Интересно, а где вы нашли образец почерка Горького? Или вы были уверены, что его почерк мне неизвестен? – Я с большим интересом слушал рассказ молодого чекиста, так же как и Иосиф Виссарионович, который с деталями знаком не был.
– Такой уверенности у меня не было, Лев Давидович, – продолжил рассказ чекист. – Поэтому сначала я и еще несколько товарищей отправились в Висимо-Шайтанский завод, который находится недалеко от Перми. Там, в доме родителей писателя Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка, с которым товарищ Горький состоял в переписке, после тщательного обыска было найдено несколько писем товарища Горького к Мамину-Сибиряку. Они и стали образцом для подделки почерка в записке товарища Горького к вам. Только после того, как были найдены образцы почерка Алексея Максимовича, мы и решили действовать подобным образом. Таким образом, я ехал на самом деле не из Петрограда, а из Перми, и у меня еще осталось время на подготовку к акции и ознакомление с последними новостями из Европы. Дальше вы, Лев Давидович, сами все знаете.
– Блестяще, товарищ Эйтингон. Откуда вы знаете, что Горький и Мамин-Сибиряк переписывались?
– Много читаю, Лев Давидович, – молодой чекист слегка улыбнулся той победной улыбкой, которая свойственна молодежи. Я улыбнулся в ответ. Триумф был действительно заслуженный.
– Очень хорошо, Наум. Я хочу рассказать вам, мой юный друг, для чего вообще все это затевалось.
В настоящее время есть идея о формировании Отдела специальных операций при ВЧК. Этот отдел будет заниматься разработкой и проведением специальных операций против врагов республики Советов, в том числе диверсий, провокаций и актов террора как на нашей территории, так и, в перспективе, за границей. После столь прекрасно проведенной вами акции я не сомневаюсь, что мою идею о создании такого отдела при ВЧК поддержат как товарищ Сталин, так и товарищ Дзержинский. А вы, товарищ Эйтингон, блестяще доказали перспективность этой идеи. Вы хотели бы работать в таком отделе, Наум?
– Конечно, товарищ Троцкий. Очень бы хотел.
– Тогда давайте сделаем так. Мы еще раз с товарищами обсудим необходимость создания этой структуры, но учтите, что вы, товарищ Эйтингон, один из первых кандидатов на работу.
– Спасибо за доверие, Лев Давидович.
– Товарищ Эйтингон, еще один момент. Вы же левый эсер? Я не ошибаюсь?
– Вы абсолютно правы, товарищ Троцкий.
– Я хочу предложить вам вступить в партию большевиков, – при этих словах я повернулся к Иосифу Виссарионовичу. – Думаю, товарищ Сталин поддержит мою идею, и мы дадим вам отличную рекомендацию. – Дождавшись утвердительного ответа Иосифа, я продолжил: – Как вы на это смотрите, товарищ Эйтингон?
Молодой чекист немного подумал и согласился. Он поблагодарил за оказанное доверие. Некоторое время мы с Иосифом Виссарионовичем, который тоже оценил идею создания ОСО, задавали Эйтингону вопросы, а потом отпустили его, дав указание Блюмкину проводить Наума в поезд Сталина, на котором Эйтингон должен был вернуться в Пермь.
После ухода юного чекиста я обратился к Сталину:
– Коба, подумаю и напишу тебе через пару дней свои мысли. Надо как следует сформулировать идеи и оформить их в нормально воспринимаемой форме.
Мы еще два часа разговаривали, обсуждая различные вопросы, после чего дружески расстались и разъехались в разных направлениях. Сталин возвращался в Пермь, я – в Бугульму.
