Четверо егерей были просто ошеломлены. Прошло немалое время, прежде чем они поняли, что лишились свободного вечера. Первым заговорил Саломэки:
— Нет, братва, я никуда не уйду, пока не прикончу этого младшего сержанта. Пена, айда за ним!
Саломэки обратился прежде всего, разумеется, к своему «коллеге» Хейно. Недаром же они вместе столько спичек похоронили. Но «пастор» был мирно настроен, как и подобало священнику.
— Не… я не стану пачкать руки из-за такого… — Он сунул в рот сухарик и продолжал: —А ну-ка, пошли в казарму, вскинем рюкзак на плечи и — драпанем домой.
— Домо-ой, — презрительно протянул Саломэки. — Думаешь, дома тебя не разыщут? А потом еще обреют наголо — и в тюрьму… Войтто, ты пойдешь с нами?
Хейккиля сунул руки глубоко в карманы. Он тоже был «сыт» по горло, но все же не настолько, чтобы идти на все. Отлупить Пуллинена, конечно, стоило. Он и сам уже было решился на это. Когда-нибудь при случае он его отдубасит. Но сейчас…
— Он же велел нам объявиться дневальному. Позвонит по телефону и спросит, объявились ли мы. И потом, если сейчас набить ему морду, он, конечно, смекнет, чьих это рук дело. И нас четверых тут же схватят за шиворот, точно котят, да и носом в дерьмо.
— Не схватят, — решительно возразил Ниеминен. — Мы сделаем так. — Он наклонился поближе и продолжал, понизив голос:
— Вы пойдете в казарму и объявитесь, честь по чести. А я займусь этим горлодером. Жаль об такого руки марать, но иначе он не отстанет.
— Нет, Яска! — вспыхнул Саломэки. — Мы тебе этого удовольствия не уступим! Нельзя, чтобы ты все брал на себя.
— Уступите. Я пойду один, и дело с концом.
— А что будет, если он тебя узнает? — сказал Хейккиля.
— Все равно. Да он и разглядеть не успеет. Достаточно сделать ему один суинг — так он до завтра не очухается.
— Бросьте, ну его к лешему. Еще загнется от твоего суинга, — встревожился Хейно, мирный по своей натуре.
— Не загнется. Я буду бить аккуратно. Только уговор: вы ничего не знаете. Ясно? Скажите, что мы разошлись, я ушел от вас. Ну, я иду. А то этот горлодер успеет удрать.
Ниеминен скрылся. Товарищи напряженно прислушивались к его удаляющимся шагам.
— Не, братва, я так не могу… Я тоже пойду с ним, — сказал Саломэки, но Хейно схватил его за руку.
— Не пойдешь. Ты же слышал, что Яска сказал!
— %Пусть он себе говорит что угодно, а я пойду!.. Отпусти, чертов удав! А не то — я…
«Удав» стиснул его руку еще крепче и все приговаривал:
— Тшшш… тшшш… Не рвись, не рвись. Мы пойдем в казармы спички хоронить.
Наконец им удалось повести Саломэки, хоть тот упирался и сердито кричал:
— Жалкие твари!.. О, господи… вот уж не думал, что такие…
Сзади послышались голоса. Кто-то неистово ругался, кто-то пел во все горло.
— Кто это там? — Хейно остановился, прислушиваясь. — Неужели их тоже лишили увольнения?
Они остановились и стали ждать. Возвращавшихся в казармы было много. Большей частью это были солдаты второй роты. Очевидно, младший сержант Пуллинен продолжал усердствовать. Он останавливал всех подряд и чуть что не так — лишал увольнения.
— Там начальство на каждом углу. И все набрасываются как цепные псы. Говорили, муштра до присяги…
Майор Вуорела и сам испортил кое-кому свободный вечер. Вот шли, пошатываясь и чертыхаясь, трое солдат. Двое тащили за руки третьего, который упирался изо всех сил.
— Я не пойду, с-сатана, чтоб ему поперхнуться, этому майору…
— Где вина достали?
— Какое, к черту, вино? Иллодин.
— Это еще что?
— Зубной эликсир! Ты что, пентюх, не знаешь напитков?
Вся троица, угрюмо переругиваясь, продолжала путь в казармы. Первое увольнение закончилось очень быстро.
— Я этого майора, их!., сса-атана!..
— Эй, парни, не осталось ли еще этого иллодина?
— Да вот, видишь, Маса до дна вылакал, черт этакий!..
Тише, вы! Что разгалделись перед самой казармой, олухи царя небесного!..
В коридорах казармы было по-прежнему тихо. Дневальные сидели чин по чину за своими столиками, потому что дежурный офицер мог войти в любую минуту. Дневальный второй роты писал письмо:
Глубоко вздохнув, он стал разглядывать фотографию своей «кисоньки». С карточки ему улыбалась хорошенькая, востроглазая девушка в костюме лотты. На обратной стороне было написано красивым, бисерным почерком:
