– Хм… Ход разумный. Но, если он на твоем флагмане, Рыжебородый может попытаться его спасти. Лучше, чтобы он не узнал.
Роун подошел близко к Ираклиусу, как будто пытаясь вдохнуть его сущность.
– Нет, это не просто образ. Я знаю его с тех пор, как мы были юношами, пили и вели беседы о философии в виноградниках Лемноса. У тебя его ум. Ты либо призрак… либо Адроникос Ираклиус Сатурнус, император Священного Крестеса во плоти. – И он, дрожа, упал на колени. – Багровая луна принесла нам чудо! Хвала Архангелу!
– Хвала Архангелу! – прогремело по всему войску.
Все поднимали к небу глаза и восхваляли ангелов, которые якобы вернули к жизни мертвеца. Потом, когда их мысли вернулись к земным делам, все взоры обратились на меня, неверующего в море правоверных. Меня окружали аркебузы и острая сталь. Сквозь них было не пройти, поэтому я слез с лошади.
Кинн перестал переводить и сказал:
– Слишком много стрел и оружия. Если я попробую тебя унести, ты умрешь.
Сосредоточившись, я сказал единственное, что имело значение:
– Постарайся сообщить Рыжебородому, что шах Мурад на флагмане императора. Пусть он не даст этому кораблю уйти через пролив, за морские стены. И… Кинн, береги Сади…
– Доверься мне.
Кинн взмыл в воздух и полетел к побережью.
– Болтаешь с ветром, янычар?
Ираклиус приблизился, направив на меня меч.
– Ветер на нашей стороне, мертвец.
Я посмотрел на дальний холм, где ждали Сади и забадары.
– Волнуешься за друзей? Не стоит: мы отправим им сообщение.
Ираклиус что-то выкрикнул на крестеском. Загудел рог. Земля содрогнулась от топота тяжелой кавалерии. Она скакала к позициям Сади.
Один экскувитор набросил мешок мне на голову. Я попытался высвободиться, но меня схватили другие экскувиторы и связали веревкой руки. А потом всего обмотали веревками. Изворачиваясь, я упал наземь.
– Есть камера в подземелье как раз для тебя, янычар, – сказал Ираклиус. – Там вы с Михеем можете гнить вместе.
В камеру напротив моей бросили какого-то забадара с мешком на голове. В чем смысл брать пленных? Забадары знали, что я сделал с пленниками, после того как пала Костани, включая то, как я вырезал семью шаха, и потому убили всех захваченных паладинов. Они даже расправились с жителями этосианских деревень, которых не взяли в рабство. Сдаваться больше ни для кого не выход, я позаботился об этом. Так оно чище. Схватка до смерти – такой и должна быть война.
Интересно, что Ираклиус сделает с Беррином, Айкардом и Джаузом? Он никогда не любил Беррина, считая того хитрым сирмянином, принявшим нашу веру из злобы. Айкард достаточно ловкий, чтобы выжить. Станет ли Джауз служить человеку, настолько погрязшему в тщеславии? Ираклиус столь же спесив, сколь успешен. Не знаю, наслаждается ли он демонстрацией превосходства или просто считает, что так и должно быть.
Так что я сидел возле кучи сена. В ней копошились личинки, словно вши в волосах. Я здесь, потому что отказался преклонить колени перед человеком на моем троне. Человеком, который должен быть мертв. Который был мертв, когда я завоевал этот город. И все же Ираклиус знал о том, что произошло, когда он был мертв, будто кто-то шептал его душе, пока она ждала в Баладикте. Он даже знал, что это патриарх его отравил. И, несмотря на это, он освободил патриарха и швырнул в эту камеру меня. Будто он воскрес, чтобы унизить меня и разрушить все, ради чего я трудился.
Ашера сказала, что по моей душе проведут черту. На самом деле ее провели по душам моих паладинов. Теперь Ираклиус мог заявить об апостольском чуде и владеть одновременно земной и божественной властью, как ни один император прежде. Это заставило верных мне людей выбирать между верой и страной с одной стороны и своим Великим магистром с другой. Очевидный выбор даже для дурака. Им никогда уже не стать свободными на собственной земле. Я оплакивал свое нарушенное обещание.
Так закончилась история Михея Железного. Я хотел закрыть глаза и отключиться, но забадар что-то кричал на сирмянском. Он умудрился стащить мешок с головы и теперь гневно взирал на меня.
– Михей! – среди какой-то сирмянской чепухи выкрикивал он. – Михей!
Он колотил по железным прутьям. Пинал их. Тряс. Но прорваться сквозь них невозможно: я уже бил по ним железной рукой, и безрезультатно.
– Михей!
Что я сделал этому бедняге? Кудрявый темноглазый человек, определенно рутенец. Я никогда не встречал рутенца, который не любил бы хмуриться. Даже успокоившись и усевшись поудобнее, он не сводил с меня глаз. Как трогательно, когда кто-то тебя так любит, но у нас не было общего языка, поэтому ухаживаниям придется подождать.
Я закрыл глаза и подумал об Элли – демонической Элли с черными глазами без белков, пахшей лилиями и ничем больше. Видеть ее было самым большим счастьем в моей жизни, поскольку, хоть и знал, что это не она, я все же позволял себе верить. Потому-то моя вера и сделала стольких людей счастливыми. Но теперь я понимал, что моя вера, подобно черноглазой Элли, – лишь кожа истины, надетая на тело лжи. Это был туннель, освещенный мрачным светом, и чем глубже в него заходишь, тем сильнее блуждаешь.
