Теперь я сомневался в нем даже сильнее. Но больше всего вопросов вызывала мысль, хороший ли я человек, как сказал Айкард, или поступил бы так же, как поступили со мной? Я содрогнулся при мысли о том, что придется перерезать горло этой учтивой розовощекой девушке. Война взывает к жестокости, а месть часто требует ее.
Вскоре после этого император отдал приказ выступать, и я возвратился в лагерь. Сади выстроила забадаров и на своей розовобрюхой лошади возглавила отряд. Нам предстояло сделать то, что забадарам удается лучше всего: атаковать и отступить. Если Михей вышлет воинов за стены, вдогонку, мы должны быть готовы их встретить. Я не сомневался, что именно от нас будет зависеть успех осады – с нашей стойкостью, с новыми аркебузами и луками и кашанскими лошадьми.
Сади просто сияла. Она убрала волосы в узел и надела доспехи из закаленной красной кожи, туго зашнурованные на груди. Коричневые перчатки, казавшиеся очень гладкими, помогали ей натягивать сборный лук.
Я пустился рысью с ней рядом, стараясь не улыбаться чересчур широко.
– Знаешь, у меня еще кружится голова.
– Меня трижды вырвало прошлой ночью. – Она потерла живот. – Но оно того стоило.
– А как твоя мать приняла известие о том, что ты выходишь замуж за пятидесятилетнего?
– Ему сорок четыре. Ей это не нравится.
– Надо было предложить себя аланийскому принцу. Армия у него побольше, а кроме того, он молод и красив.
– Жаль, что Эбра вышел за него первым.
Эти слова меня рассмешили.
– Кажется, они подходят друг другу. Пара «откормленных простофиль», как назвал бы их мой отец.
Всадник слева от меня перебросил абрикос над моей головой. Всадник справа поймал его, надкусил, а остальное отдал лошади. Разговаривая с Сади, легко было забыть, что мы находимся в море забадаров.
– Каким он был, твой отец? – спросила она.
– Тенгис – человек с множеством талантов. Твой отец и дед любили выжимать их из него, как сок из апельсина.
– И вообще, почему ты называешь его отцом? Разве он не был твоим учителем?
– Учитель для янычара ближе всего к отцу, особенно когда заботится о тебе как о сыне. Я молюсь, чтобы он выжил – где-нибудь, как-нибудь. Я должен отомстить за Мелоди не только ради себя, но и ради него.
Сади сердито посмотрела на меня.
– Ты все еще не рассказал мне, Кева.
– Что не рассказал?
– Что ты увидел в лодке.
Я остановил лошадь. Сади сделала то же самое. Орда забадаров пронеслась мимо нас. Я закрыл глаза и попытался представить то, что показывал мне глаз гигантской медузы. Но там не было ни красок, ни звуков, ни форм. Только чистый ужас.
– Я видел глаз Ахрийи. Он шептал мне… Нет, я не могу описать, что он мне показал. Могу только чувствовать, что он сделал с моим разумом и душой.
– Я тоже хотела бы это увидеть.
Сади подъехала ближе и положила свою руку поверх моей.
– Я не пожелал бы такого даже Михею Железному.
– Не хочу, чтобы ты страдал в одиночестве.
– Я надел эту маску. У меня нет выбора, кроме как смотреть на то, что она мне открыла. К тому же, полагаю, тебе еще много придется страдать, когда станешь женой регента.
– Значит, нам обоим предстоит страдать в одиночестве. Надо было взять эту лодку и уплыть подальше отсюда.
– Слишком поздно, – ответил я. – Но настанет день, когда ты выглянешь из башни своего замка, а я затеряюсь в пещерах Священной Зелтурии, и тогда мы сможем представить, что сделали это.
Мы двинулись дальше. Мне хотелось посмеяться над нашими жертвами, но они казались слишком серьезными в этот день – день, когда может оборваться так много жизней.
– А куда мы могли бы уплыть? – спросил я.
– Да куда угодно. В любую сторону. – Видеть улыбку Сади было все равно что есть полной ложкой мед. – Лишь бы не в Костани.
Я ухмыльнулся.
– Может быть, однажды я увижусь с тобой, «где-нибудь», в «любой стороне».
– Сперва нам нужно пережить сегодняшний день.
– Ты сегодня не умрешь. Я позволил умереть уже слишком многим из тех, кого люблю.
Голос Сади стал хриплым.
– А как ты меня любишь?
Я перебрал много разных ответов. Может, я любил ее как свою принцессу, или свою хатун, или – так еще лучше – как дорогого друга. Но сердце ответило первым.
– Как не подобает.
Сади смолкла. Но, по крайней мере, она услышала это от меня. Я поехал вперед, к остальным забадарам, и сердце давило тяжелым грузом.
Впереди показалась стена Костани. Она была вдвое выше любой другой на континенте. Это не придавало ей прочности, но удваивало расстояние, на котором нужно держаться, чтобы быть в недосягаемости от пушек и стрел. А Михей, похоже, покрыл железом выходящие на пролив и расположенные вокруг ворот участки. Сами ворота были сделаны из стали толщиной в руку, и пробить их было совершенно невозможно.
Мало кто показывал страх, но боялись все. Даже самые стойкие забадары, самые уверенные в себе экскувиторы или самые бывалые янычары ощущали трепет в сердце, глядя на эту стену. Грозная каменная твердыня способна убить, как ничто другое. Забадары вокруг меня воздевали руки, умоляя своих святых донести их молитвы до Лат. Я предпочитал приберечь молитвы до боя: лишь когда сердце трепещет, они по-настоящему искренни.
