– Приятно знать, что ты все же чувствуешь нетерпение. Я думал, невидимая маска, которую ты носишь, подавила все чувства.
– Маска не делает меня бесчувственным, она просто помогает выглядеть моложе. А вот обучение дало мне навыки подавлять все эмоции… И управлять джиннами.
– И только-то? – Я устроился поудобнее под одеялом и отпихнул бежавшего мимо колючего паука. – Скажи мне, кого ты подозреваешь?
– Ты помнишь суд надо мной… Меня оправдали, но мы все отвлеклись и забыли, что кто-то сжег людей заживо.
– Я тоже об этом подумал.
Я вспомнил обгоревшие тела этосианских паломников. Мне не хотелось, чтобы это было последнее воспоминание перед сном, и я подумал о своей жене. Но представить ее было трудно, и всякий раз, когда я пытался, передо мной всплывало угрюмое лицо Сади.
– Завтра я нанесу визит ближайшему племени джиннов, – сказал Вайя, – чтобы узнать побольше. И после этого поговорим – только ты и я. Нам нужно многое обсудить. И прошлое… и будущее.
Мысли о Сади напомнили о том, как мы едва не потеряли ее в Лискаре, а это, в свою очередь, о наследном принце Аланьи и о желтоволосом человеке, курившем яблочный гашиш.
– Крестесец кажется искренним. Как ты его встретил?
– Он тебе пригодится, Кева. – Вайя отряхнул с себя пыль. Как, интересно, проведет ночь тот, кто не спит? – Он искал меня и нашел, когда никто другой не сумел. Он очень изобретателен.
– Надеюсь, ты прав. Нам не помешает тот, кто знает Михея, ведь нет оружия сильнее, чем знания.
– А сразу за ними – огонь.
Выходя из юрты, Вайя продолжал плести.
Утром я обточил несколько пуль, чтобы они поместились в барабан аркебузы. Я положил немного пороха в каждое отверстие, потом засунул внутрь обточенные шарики. Нажать на спусковой крючок было бы авантюрой, и я не решился, хотя и целился в дерево. Учитывая, как взорвалась первая аркебуза, из которой я выстрелил, мне повезло, что у меня еще остался нос. Как мне ни хотелось узнать секрет оружия Михея, на моих руках еще не зажили ожоги.
Потом я пошел к юрте Сади. Изнутри слышались голоса.
– Ну почему концы всегда загибаются вверх?! – донесся голос Сади. – Я выгляжу так, будто вот-вот улечу!
– Позволь их заплести, и это решит проблему, – ответила Несрин.
– Нет, ни за что. Я никогда так не сделаю. В гареме евнухи любили заплетать друг другу косы.
– Ну, все равно здесь не для кого выглядеть красивой, – усмехнулась Несрин. – Хотя этот маг… У него такое… суровое обаяние.
– Ох, однажды я ему улыбнулась, а он лишь уставился на меня в ответ. Не так я представляю себе обаяние. И если мы собрались калечить лошадей, то можем хотя бы не выглядеть при этом так дерьмово. – Голос Сади охрип. – Неужели все это правда? Я не создана для такого. – Она всхлипнула. – Лучше было родиться мертвой.
Желание подслушивать не входило в число моих пороков, поэтому я вернулся в свою юрту.
Спустя несколько часов забадары привязали лошадей и раскалили клинки на кострах. Каждому предстояло калечить свою. Ямин с расстроенным видом похлопывал чистокровную кашанскую лошадь с белой гривой. Редкое зрелище. Кашанские лошади были не слишком распространены западнее Святой Зелтурии.
Ямин гортанно запел медленную заупокойную песнь на рубадийском языке – на нем забадары говорили за сотни лет до того, как обосновались в Сирме. Я его не понимал, и Ямин, скорее всего, тоже, однако песня нагоняла тоску.
– Где ты взял эту лошадь? – спросил я.
– В набеге, за морем. Хозяин города держал ее как скаковую. – Глаза Ямина были пусты. – Я слышал, это твоя идея.
– Так надо. Это единственное, что мы можем сделать.
– В детстве я спал рядом с лошадьми. Вот для тебя все лошади одинаковые, разве что одна белая, а другая вороная. Одна может быть кашанской, другая рубадийской. Скажи, ты отрезал бы уши своим детям?
– Если бы это спасло им жизнь.
– Но мы спасаем не их жизни, а свои.
Ответа у меня не было.
– Расскажи мне о ней.
Глаза Ямина заблестели.
– Быстрее облаков. Но скачет мягко, как будто плывет по облаку. Немного норовистая только.
– Скажи такое, что знаешь ты, а я – нет.
– Она любит быть на солнце, но ненавидит запах океана. А больше всего она любит, когда ей поют.
Ей больше не слыхать песен.
Ямин протянул мне маленький деревянный ящичек.
– Возьми это.
Я взял ящик, открыл крышку. Внутри лежали четыре нетронутые красные ракеты.
– Что мне с ними делать? У Михея кони безухие.
– Что хочешь. Я их ненавижу, и мне они не нужны.
Я кивнул и поблагодарил его.
Оставив ящичек в своей юрте, я отошел как можно дальше, чтобы не слышать звуков. В конце концов, мне тоже придется покалечить свою лошадь.
Во время осады Растергана я свою лошадь съел. Лошадей мы съели первыми, поскольку их мясо напоминало говядину. Если в воздухе пролетала птица, мы ее сбивали, а после выловили всех собак, кошек и крыс. И под конец выварили всю кожу с башмаков и сжевали ее. Одно воспоминание о тех днях вызывало спазмы в желудке. Но почему-то съесть лошадь казалось менее жестоким, чем отрезать ей уши.
