Он тяжело вздохнул. Рука его дрогнула в моей руке.
Я зарыдала взахлеб, вытирая об него слезы, целуя, шмыгая носом и вцепляясь еще сильнее. Я бормотала «прости», и «люблю тебя», и «как ты мог умереть», и просто скулила, не в силах осознать, что он все-таки здесь.
Люк пошевелился. Повернул голову и прижался губами к моему лбу.
— Детка, — пробормотал он хрипло, — как же чертовски хорошо, что я снова могу коснуться тебя.
Я засмеялась, жмурясь от счастья. А когда отстранилась, чтобы еще раз посмотреть на него, — похолодела. Люк, криво и устало улыбаясь, разглядывал меня блекло-голубыми, словно выцветшее старое стекло глазами.
— У тебя глаза поменяли цвет, — прошептала я.
— Я видел, — задумчиво отозвался Люк, наконец-то обхватывая меня руками и прижимаясь уже сам.
— Ты мне расскажешь, что было… там?
— Расскажу. Немного только приду в себя. Привыкну, что снова жив. Голова кругом идет.
— Ты ведь не умрешь больше? — жалобно попросила я.
— Я очень постараюсь, детка, — пообещал он с иронией, — мне это тоже не доставило удовольствия.
Глаза мои снова защипало.
— Я виновата, — сказала я сдавленно.
— Нет. Даже не думай об этом.
— Я на тебя наорала.
— В общем-то, за дело, Марина. Мне стоило подумать о тебе.
— Ты теперь будешь меня бояться?
— Я люблю опасность, — прошептал он мне на ухо, сжимая крепче, и хриплый шепот его, как раньше, заставил меня дрожать. Я потянулась к нему и, вдруг вспомнив, что мы не одни, оглянулась. Палата была пуста. И тогда я вспомнила кое-что еще.
— У нас будет двойня, Люк. Двое сыновей.
Он заморгал и посмотрел на меня. И молчал, наверное, секунд десять.
— Черт, — наконец с неповторимым изумлением сказал мой муж, — это мне всегда придется делить тебя с еще парочкой парней?
Мы молчали, крепко обнявшись, то и дело касаясь друг друга губами. Мне было легко. В этот момент казалось, что больше ничего плохого с нами не может случиться.
Далеко над фортами вдруг вновь загрохотали орудия, и Люк, расслабленный, почти дремлющий, пошевелился. Посмотрел на меня.
— Странное ощущение, — проговорил он с той же задумчивостью, какую я уже видела в нем: словно он вслушивался в себя. — Будто кто-то посягает на то, что принадлежит мне. И мне это не нравится.
Новый цвет его глаз меня и пугал, и завораживал. Как и нечто непривычное, иное, проявляющееся в нем все сильнее.
— Иди, — сказала я тихо, хотя мне хотелось вцепиться в него и кричать «не уходи!». Но он был нужен не только мне.
Он сжал меня крепче, поцеловал виновато в висок. С трудом поднялся и, шатаясь, пошел к окну, окутываясь серебристым сиянием.
— Я вернусссь к тебе, — пообещал он, повернувшись от окна.
— Я буду ждать, — сказала я кротко и пошевелила ногой с обвитой вокруг нее сапфировой нитью.
Глаза его вспыхнули белым, Люк застыл. Усмехнулся, отвернулся и распахнул створки. Взвыл ветер — и мой муж выпрыгнул наружу, а через секунду послышался шипящий рев и вдоль окна пронеслось ввысь длинное змеиное тело.
Я сидела, глотая слезы — когда мой взгляд упал на часы. Было без двадцати десять, и я поспешно выскочила в приемное.
Мартина и Викторию я застала в одной из гостиных — они, рассевшись по разным углам, пили молоко из кувшинов и разговаривали по телефонам. Времени оставалось совсем мало. Я, то и дело прислушиваясь к канонаде, успела торопливо рассказать им все, что знала про лорда Тротта, велеть принести сюда упаковки с молоком, попросить приходить ко мне, как будет возможность, обнять Марта, крепко пожать руку Виктории. Возможно, мы никогда не станем подругами, но я видела, как она бросается защищать Мартина и готова была полюбить ее только за это.
Часы показывали без пяти десять, когда они, нагруженные молоком, ушли в Зеркало. А я, чувствуя, что сейчас снова начну плакать, постояла немного, глубоко вдыхая и выдыхая, и направилась сначала к Берни — узнать, что происходило, пока я была без сознания, связаться со свекровью, — а затем обратно в лазарет. Заниматься делами. Ждать.
Дармонширу нужен был не только Люк. Я тоже оказалась здесь нужна.
В ночь после ухода Четери Вей Ши не смог заснуть, как ни пытался: опять тревожили его картины далеких битв и ощущение, что сам он прячется от настоящих дел. Вставали перед глазами образы из видений юной принцессы Рудлог, которые он разделил с ней — смерть деда и гибель Мастера, падение Пьентана, битвы исполинов, — и все сильнее хотелось прямо сейчас оставить мирную жизнь и уйти туда, где он сможет изменить предначертанное.
Кровь тянула его в путь, а слово, данное деду, удерживало на месте. И никак Вей не мог решить, что правильней.
В конце концов он так измаялся, что вытянулся на циновке, заставляя мышцы расслабиться, и как только напряжение покинуло тело, ушел в одну из любимых ментальных лакун, созданных для отдохновения: туда, где среди скал и зелени шумел высокий водопад, а в озере, образованном его водами, плавала радужная форель.
