Катерина Степановна слушала, вежливо, но без отторжения, улыбаясь, с сомнением поглядывала на детей, на Димку. Она выглядела старше него лет на десять, хотя они – Дмитро Матвею все уши прожужжал об этом – были ровесниками. Девочки, одетые в простые платьица и босоножки, то прыгали, требуя отпустить так громко, что и Матвею было слышно, то, видимо, вспоминали, что они воспитанные леди, и вставали чинно, тихо. Но хватало их ненадолго.
Симонова колебалась, Димка был очарователен – это он умел – и без навязчивости настойчив, хотя как-то сам признавался Матвею, что понятия не имеет, как вести себя с детьми. И в момент, когда Ситникову показалось, что вот-вот – и герцогиня согласится, появилась Дорофея Ивановна.
– Я сама погуляю с девочками, – сказала она не терпящим возражений тоном и, сощурившись, неодобрительно взглянула на Димку. Голос ее был скрипучим, едким. – Не видела, чтобы вы тренировали боевые заклинания, молодой человек. Крайне рекомендую вам любую свободную минуту посвящать именно этому. Не заставляйте меня думать, что вам больше пошло бы вскапывание огорода.
У Поляны покраснели уши.
– Дмитро предложил помощь, которая была очень кстати, – примирительно проговорила Симонова.
– Знаю я, что ему было бы кстати, – отрезала хозяйка и тут же заговорила ласково, тепло: – Вы отдохните, милая, а я погуляю с детками, до пастбища сходим, да, девочки?
– Да, да! – запрыгали наследницы крупнейшего герцогства Рудлога.
– Вот и хорошо, – умильно сказала Дорофея Ивановна и, взяв их за руки, скользнула по Дмитро нехорошим взглядом. Тот хмыкнул, вытянулся по стойке смирно – и хозяйка, сощурившись еще больше, увела детей.
Ушел и Матвей, иначе точно остался бы без завтрака. По пути он прихватил лист бумаги и ручку и, поспешно закидывая в рот огромный кусок омлета, записывал то, что помнил.
«Лорд Макс, лорд Макс, проснитесь!..»
Максимилиан Тротт
– Лорд Макс!
Сначала вернулся слух, и голос Богуславской резанул по ушам, как звук электропилы.
Затем – ощущения.
Сердце казалось ледяной дырой. Жутко ныла челюсть. Мышцы тела еще подергивались и болели так, как не бывало после самой жесткой тренировки с Четери.
– Ну откройте же глаза. Я вижу… надеюсь, что вам лучше…
Это уже шепотом и очень близко. Горячая ладонь гладила его по груди над сердцем, по плечам, по щеке – Макс лежал головой набок, и эти движения стирали боль, согревали.
– Постарайтесь открыть… только осторожно. Я сейчас накину вам на глаза что-нибудь… сейчас.
На лицо легла ткань.
– Я читала, что после приступа эпилепсии нужно приглушить свет, – говорила Алина тихо, – и избегать резких звуков и запахов. Простите, я не должна была кричать, но я так испугалась!
Теперь она гладила его по волосам – осторожно, боязливо, очень нежно. Тротт пошевелился, открыл глаза – и тут же зажмурился. Даже из-под ткани свет ударил по мозгу так, будто в лицо направили прожектор, – хотя они ночевали в стволе огромного папоротника, рассеченного молнией, тут и утром должен был царить полумрак.
Когда наконец свет перестал доставлять страдание, Макс слабыми пальцами сдернул ткань с лица. Алина сидела рядом с ним на коленях и жалко улыбалась, кусая губы. Он поднял руку, погладил ее по щеке. Глаза принцессы были сухими.
– Вы не плачете, – прокаркал он. Горло было сведенным, как при долгом крике на морозе.
– Как видите. – Алина устало потерла свободной рукой глаза, и на лице ее осталась кровь.
– Откуда? – сипло спросил Тротт. Пошевелился.
Она с неловкостью показала ладонь. Глубокий порез до середины.
– Не успела еще залечить. Разжимала вам зубы ножом. Я читала, что нужно это сделать. Но на практике оказалось очень трудно. Это, – голос ее дрогнул, – это ведь эпилепсия, да?
Макс не ответил, повернулся на спину, глядя в небо – туда, где папоротник расходился двумя расщепленными половинками.
– Возможно, – сказал он наконец. – Как это выглядело?
– Я проснулась оттого, что вас начало трясти. – Принцесса приложила ладонь к рассеченной ладони, сосредоточилась. Тротт искоса наблюдал за ней: тело его постепенно отходило от боли, ледяная яма на месте сердца уже не беспокоила. – Мелкие подергивания, выгибание дугой, глаза открыты, но радужек не видно, проступившая сетка вен. Очень страшно было. – Она отняла ладонь, посмотрела на уже целую кожу и вдруг судорожно вздохнула. – Очень страшно, – повторила она, обхватив себя руками за плечи. Рвано вздохнула. – Это из-за Жреца?
От Алины, все усиливаясь, пошел знакомый жар, и Тротт вытянулся, сжимая кулаки, закрывая глаза.
Тьма внутри откликалась ее пламени, усиливалась, наполняя Макса силой. Тело оживало, боль и слабость уходили, утекали; наливались мощью крылья, и полыхающий огонь рядом вызывал такое желание вжаться, взять больше – все, что может дать, – что Макс застонал, поворачиваясь на живот и касаясь щекой прохладного сочленения ствола.
