Работорговец дернулся, услышав свое имя. Головы не поднял. Рингил наклонился и взял его лицо в ладони. Поднял с осторожностью влюбленного, и Хейл в конце концов был вынужден взглянуть ему в глаза.
– Слушай внимательно, – негромко проговорил Рингил. – Передашь это Финдричу, Снарл или кому ты там отчитываешься в вашей дурацкой клике. Скажи им, что Рингил Эскиат хочет вернуть свою кузину Шерин. Быстро, а также в целости и сохранности – это не обсуждается. Если не получу то, что мне нужно, вернусь в Эттеркаль и буду опять задавать вопросы. Поверь мне, им это не нужно, как и тебе.
Хейл рывком высвободил лицо из рук Рингила. Гнев от столь интимного прикосновения или, возможно, просто осознание того, что перспектива смерти отдалилась, будто разожгли в нем новое пламя.
– Какого хера ты меня трогаешь, – пробормотал он. – Извращенец долбаный.
Эрил молча вручил Рингилу булаву. Тот слабо улыбнулся и легонько ударил ею по ладони.
– Ты меня не понял, Хейл.
– А ты нахер спятил. – Работорговец выдавил сбивчивый смешок. – Дошло, Эскиат? Явился сюда с такими речами, как реликвия из довоенных времен, крутой малый с пристани. Не скумекал? Все изменилось – мы ведем законные дела. Ты не можешь вламываться и устраивать бардак. И пальцем не смеешь нас тронуть.
Рингил кивнул.
– Ну-ну, можешь самому себе еще раз все повторить, если от этого полегчает. А остальным скажи, что мне нужна моя кузина. Шерин Херлириг Мернас. Должны быть какие-то записи, и я оставлю тебе рисунок. Позаботься, чтобы они получили мое послание. Потому что, если мне и впрямь придется снова прийти в Эттеркаль с расспросами, обещаю – случившееся сегодня покажется легким приступом зубной боли. Я убью тебя и твою семью, а это место сожгу до тла. Затем перейду к Финдричу и Снарл и кому угодно, кто будет путаться под ногами. Весь района на хрен спалю, если придется. Думаешь, что-то изменилось после войны, мудак? – Он одной рукой от души засадил работорговцу в челюсть. Взвесил булаву в ладони. – У меня для тебя новости: теперь все пойдет по-старому.
Джирал отпустил их по домам вскоре после полуночи. Он, похоже, убедил самого себя, что все возможные меры приняты и, что еще важнее, его власть над советниками не ослабела, по сравнению с тем, что было до происшествия в Хангсете. Он выпроводил их кивком, с минимальными церемониями. Файлех Ракан исчез в недрах дворца, не сказав ни слова сверх необходимого вежливого прощания, и Арчет подошла к передним воротам с Махмалем Шантой.
– Вроде все не так уж плохо, – заметил морской инженер, когда они вышли наружу.
Советница императора не поняла, скрыта ли в его словах тонкая ирония. Кринзанц годился для многих вещей, но чуткости не добавлял. Завуалированные нюансы человеческих отношений, как правило, шли коту под хвост. Она пожала плечами и зевнула, окинула взглядом окрестности в поисках чьих-нибудь настырных приспешников – обычные меры предосторожности, до того въевшиеся, что почти превратились в инстинкт.
– Джирал не глуп, – сказала она. – Император понимает, что это нужно уничтожить в зародыше. Если пойдут слухи, что Империя не может защитить собственные порты, южной торговли грозит кризис.
– И наши друзья из северных городов, в коих так силен состязательный дух, с радостью этим воспользуются.
– А ты как бы поступил на их месте?
Тут наступил черед Шанты машинально окинуть взглядом окрестности.
– То, как я поступил бы, моя госпожа, – неподходящая тема для разговора в такой обстановке. Возможно, в другой раз, за кофе, на борту моей баржи?
– Возможно.
– Ты говорила о Кормчих всерьез? Они действительно отнесутся к случившемуся в контексте войны?
– Откуда мне знать? – Теперь она чувствовала усталость, несмотря на отголоски заемной бодрости. Поле зрения мутнело, в глазах скрипел песок. – Тот, в сухом доке, которого я пыталась допросить на прошлой неделе, так же разговорчив, как демлашаранский мистик в середине поста. И смысла в его речах не больше.
У ворот пришлось ждать, поеживаясь от холода, пока рабы приведут из конюшни коня Арчет и вызовут карету для Шанты. Она натянула перчатки и подавила легкий озноб. В этом году зима пришла рановато. Будет здорово вернуться домой, стянуть испачканную дорожную одежду и встать босиком на подогретом полу, в уютном тепле своих покоев. Позволить остаткам крина перегореть; отдаться сну. Вдоль идущей зигзагом подъездной дороги, вымощенной кириатами, горели тусклые фонари, соблазнительно озаряя путь вниз, от погруженной во тьму громадины дворца к Ихельтетскому ковру огней у подножия. Скопление похожих на светлячки городских огней простиралось широко, во все стороны, и лишь по центру его рассекала темная рука эстуария. Присмотревшись, Арчет разглядела бульвар Невыразимой Божественности, освещенный двумя рядами фонарей и прямой, как клинок, который уложили поверх хаотичного переплетения остальных улиц. Он казался очень близким, только руку протяни.
Шанта устремил на нее проницательный взгляд.
