“Четырнадцатый век?” – моментально ответила я и загрузила фотографии архитектурной жемчужины города, в котором никогда не была.
“Там венчался Король Ягайло и Софья Гольшанская”. Я не знаю, как сложилась их жизнь, но мне всегда интересно прикасаться к таким местам – как будто через камень можно услышать эхо чужих чувств.”
“Теперь идем в сторону замка?”
“Подожди, я кажется тут кое-что заметил, дай пять минут.”
“Я зайду выпить кофе, если не возражаешь?”
“Возьми и мне, мы будем гулять по городу и пить кофе вместе.”
“А тебе какой?”
“Возьми, как себе”
“Я пью черный без сахара”
“Отличный выбор, ты понимаешь кое-что во вкусах”
“Мы можем идти дальше?”
«Конечно, только одна просьба. Как профессор литературы, я просто не имею права пройти мимо музея Адама Мицкевича», – написал Эмин.
Я усмехнулась, уже чувствуя, куда он клонит.
“Разве ты не по французской литературе?” – ответила я.
“Тем интереснее. Мицкевич – ключевая фигура романтизма, а без польского и белорусского романтизма не понять французский. Он восхищался Байроном, его эпические построения – словно мост между Востоком и Западом Европы. Мне это всегда было близко.”
Я рассматривала фотографии уютного музея с цветущими пионами у входа во дворике и почти чувствовала дух этого места. Я представила, как мы могли бы стоять под кронами деревьев с Эмином, и я бы слушала его голос, затаив дыхание – такой, каким он становится, когда говорит о поэзии.
“Я жду экскурсию, господин профессор, хотя бы маленькую.”
“Я не особо силен в том периоде, когда он жил здесь, в Новогрудке, но могу рассказать о том, что Мицкевич тоже был профессором литературы в Париже, только не французской, а славянской. Его знаменитые "Лекции о славянской литературе" на французском языке были очень популярны и вызвали резонанс – он пытался показать особую миссию славянства в духовной истории Европы."
"Я не знала об этом, но зато я уже в курсе, что он состоял в переписке с Пушкиным. Ты не представляешь сколько мне пришлось узнать о городе и его жителях с тех пор, как мой Тимур познакомился с парнем из этих мест."
"О, жители маленьких городов, они всегда такие. Люди, влюбленные в улицы, на которых живут! Они хранят традиции многих поколений и умеют бережно относиться к истории своей семьи."
Я вздохнула, вспомнив как разорался отец, когда Тимур все-таки позвонил ему и рискнул спросить о женщине, которая была моей мамой и его бабушкой.
“Да, в маленьких городах все по-другому. Я рада, что мы с тобой выбрались именно сюда,” – написала я.
В этот момент завибрировал телефон. Сообщение от Тимура:
“Привет, мам. У меня все хорошо. Бабушка Мэта, Елена Васильевна, отвела нас в музей Мицкевича. Я только что прослушал историю его жизни – Елена Васильевна рассказывает так, будто лично с ним знакома. А сейчас нас пригласили на чай прямо здесь, в беседке. Не могу больше писать – постараюсь вечером набрать тебя.”
К сообщению была прикреплена фотография: Тимур и Мэт – улыбаются на фоне музея Адама Мицкевича, изображение которого все еще было открыто у меня на ноутбуке. Рядом с ними стояла уже немолодая, но по-прежнему красивая женщина в черном пальто с голубым шарфом.
Лицо ее было светлым и открытым, глаза – удивительно ясными, почти юными, несмотря на возраст. Но в этой ясности вдруг почувствовалась тонкая трещина – такая, что заметит только тот, кто сам когда-то терял.
Я не могла отвести взгляд. Что-то в этой женщине отзывалось глубокой, знакомой болью, и вдруг меня пронзило чувство благодарности – за то, как она смотрела на моего сына, с какой сквозящей сквозь экран заботой держала рядом с собой этих двух мальчишек.
Может быть, это и правда – то, о чем говорил Эмин: в маленьких городах люди умеют беречь традиции. Умеют беречь и тепло.
Или это что-то очень белорусское. Я не знала. Но я уже любила эту Елену Васильевну – за ее глаза, за чай, за музей, за то, как легко Тимур оказался для нее не чужим.
«Даша, ты куда свернула? Я потерял тебя в музее», – прилетело от Эмина.
Я не сразу ответила. Потом набрала:
"Тимур прямо сейчас тоже там, в музее. Он пьет чай со своим другом и его бабушкой. Он только что прислал мне фотографию оттуда."
Моя рука дрогнула, а сердце пропустило удар. Я знала, что сейчас Эмин попросит сбросить это фото.
И я… Я вышлю ему фотографию его сына. Впервые.
Хотя он не узнает, кого видит. Пока нет.
Я не сразу нажала на кнопку. Фотография с Тимуром все еще мерцала на экране – как мигающий маяк, как сигнал, который не хотелось, но и невозможно было игнорировать. Он стоял рядом с Мэтом, улыбающимся так широко, будто они были друзьями всю жизнь. А между ними – та самая женщина. Елена Васильевна. В ее взгляде – тишина, и что-то, что не давало мне дышать..
Я прижала ладони к клавишам. Сердце билось так, словно в груди поселился чужой метроном.
– Смотри на него, – прошептала я, глядя в глаза Эмину на фотографии с экрана, словно он мог услышать мои слова. – Это он. Наш сын. Только ты пока не знаешь.
Сообщение уже почти набрано. Осталось только прикрепить фото. Мой палец завис над иконкой скрепки. Прикрепить файл? Да.
