Помните, как знакомишься с кем-то новеньким во дворе, и вот вы уже через несколько минут качаетесь вместе на качелях, смеётесь просто так, хотя, наверное, от счастья, что встретились, нашлись, а потом бежите под дерево делать общий «секретик». Неважно что. Красивый камешек, фантик от конфеты или цветок сирени с пятью лепестками. Аккуратно его стеклышком накрываете, чтобы завтра утром найти и посмотреть. Вдвоем.
Странно, что я про «секретики» вспомнила… Ведь многие, даже не поймут, о чём я. Но от него у меня именно такое чувство. Секретное.
Сохранённое глубоко внутри. Спавшее многие годы.
С ним всё неправильно, но именно так, как хотелось. В нём с легкостью принимаешь всё, потому что это твоё: похожее, пережитое, родное, то самое, о чём никому не рассказывала. Как будто в зеркало смотришься.
От этого невозможно отказаться и убежать тоже. Манит. Притягивает.
Он, как возвращение домой, где давно никто не бывал. Снимаешь чехлы с мебели, вытираешь пыль, моешь окна и наслаждаешься чистотой, светом, теплом. Нет прошлого, будущего, только здесь и сейчас.
Просто он тот, кто сумел вернуть меня себе. Настоящую. Ему хочется рассказать всё, ещё больше хочется слушать, потому что он уже немного я. И даже в его прошлом есть я. В каждой его истории, в каждом прожитом дне.
Я в его настоящем.
Я в его будущем.
Я это знаю, чувствую. Это чудесно…
Они выглядят, как пара. Как будто женаты уже больше двадцати лет. И у них две дочери: одной почти восемнадцать, а второй — лет двенадцать.
Заметно, что он её порой раздражает, надоел немного, не так, чтобы всё бросить и уйти, просто хочется иногда снова почувствовать себя свободной, а он, напротив, до сих пор влюблён и внимателен.
Если бы сейчас вдруг пошёл дождь, то он сразу же раскрыл над ней зонт, накинул ей на плечи свой пиджак.
Но дождя не было. И двух дочерей тоже.
Они шли, держась за руки, по ночному городу. Он рассказывал ей про своего сына, она вспомнила, что обещала вечером позвонить дочери, сейчас уже поздно, утром надо не забыть. А всем вокруг казалось, что они давно вместе. Он по будням утром варит ей кофе, а она по выходным жарит сырники.
Наверное, так могло быть в другой жизни. Но это была бы не их история.
Не смотря на седину в волосах и мелкие морщины вокруг глаз, ей было не больше тридцати, сейчас, во всяком случае, и ей нравилось, что они не женаты, и ей не надо будет готовить ему завтрак, гладить рубашку и поправлять галстук перед выходом на работу. Она проснётся одна.
Но всё-таки они пара. И знакомы уже больше двадцати лет, просто встретились пару лет назад. Они любят гулять, держась за руки, любят прощаться каждый раз, как будто навсегда, и встречаться на следующий день, любят танцевать, жить под самой крышей, в мансарде, любят своих детей, работу, свободу и, конечно, друг друга.
Они это называют счастьем. Возможно, так оно и есть.
— Вы ко мне? Я вам так рад. Знаете, у меня давно не было посетителей. Даже разволновался немного.
Главный редактор небольшого издательского агентства вышел из-за стола, чтобы встретить милую девушку, хотя нет, скорее женщину, ей было лет тридцать пять, может немного больше. Она стояла в дверях и с удивлением оглядывала кабинет.
— Добрый день. Я тоже рада, что пришла. Пыталась много раз, но как-то не получалось. Знаете, как бывает — то одно, то другое.
— Нет, не знаю. Честно. Хотя, сейчас это неважно. Может, кофе?
— Можно.
Главный редактор побежал к автомату с кофе, а посетительница наконец-то зашла в кабинет, положила сумку на кресло, а сама села на краешек стула, стоявшего у стены. Она явно чувствовала себя неловко. В голове пронеслась мысль, что зря она прошла мимо Зои Александровны…
Зоя Александровна была вахтёршей. Строгая, но справедливая. Слушала очень внимательно. И советы давала всегда по делу. Можно сказать, была спасительницей. Стольких людей на путь истинный наставила. Через неё не одна сотня поэтов и писателей прошла. Через неё прошли и больше не писали. И правильно. Она сразу видела шваль всякую, которые строят из себя что-то. Пишут они, видели те, вместо того, чтобы делом заняться.
Майя к ней часто заходила. Зоя Александровна ей всегда рада была. Чаем поила, иногда и не чаем… Разговаривали долго. И если подумать, то Зоя Александровна правильно всё говорила:
— Ты меня слушай. Другие всё врут. Зависть, злоба. Ты ведь кто? Правильно — никто. Мышь серая. Лицом не вышла, извини, но правда. Размер ноги какой у тебя?
— Тридцать восьмой…
— Ну, я о том и говорю, что не Плисецкая. Пишешь, да?
— Ага, пишу. Там такое, знаете… о жизни, любви. Смешное вот стараюсь в последнее время. Может, почитаете?
— Делать мне больше нечего. Ты же не Маркес, было бы что читать!
— Ну да, не Маркес…
Кто ещё всю правду вот так скажет? Никто. Поэтому у Зои Александровны отбоя от посетителей не было. Поговоришь с ней и понимаешь, что рано рукопись в издательство нести. И вообще, может лучше… умереть. Ладно, не умереть. Просто лежать и ничего не делать. Смысла нет. Раз не Маркес. И не Плисецкая.
