Станислав Лем – свидетель катастрофы полностью

Ответа из редакции не последовало. В июне 1961 года Лем в письме Врублевскому переживал из-за тщетных попыток издать повесть (уже под новым заголовком) и негодовал на цензуру: «<…> В последнее время совершенно непонятно, о чем писать, поскольку абсолютно в конец „больные паранойей инстанции“ видят в каждом слове страшные намеки»[512]. Лем зря жаловался – уже в июле книга вышла в «Выдавництве литерацком»! А в августе внезапно пришло письмо из «Иностранной литературы» с просьбой написать статью на тему «фантастика и действительность, о полетах Гагарина и Титова». Лем уже выступал в прессе СССР по поводу полета Гагарина (18 апреля в газете «Советская культура»), так что проблем с текстом для «Иностранки» возникнуть не могло. Но его поразила беспардонность редакции. 27 августа он от руки настрочил ответное послание: «Дела мои с „Иностранной литературой“ немножко запутаны. Более года назад был у нас здесь ваш редактор, товарищ Трущенко <…> Говорил он мне, чтобы прислать вам в редакцию какой-то мой новый роман в рукописи. Вот в этом году я, написав роман – антиамериканскую сатиру, – послал рукопись товарищу Зинаиде Бобырь, переводчице из польского (так в тексте. – В. В.), а она занесла эту рукопись товарищу А. Л. Мельникову, а случилось это в начале апреля. Редакция должна была ответить через две недели. К сожалению, никакого ответа, даже отрицательного, не было. Теперь роман этот вышел напечатанной книгой и речи уже быть не может, чтобы его печатать на русском языке как рукопись. Вот такие мои дела с вами. Откровенно говоря, не очень-то хорошо получилось, и вы наверняка будете понимать меня: статью, о которой вы говорили, написал бы, но с начала нужно как-то объяснить эти старые запутанные дела»[513]. А. Л. Мельников – это, конечно, Анатолий Мельников (правда, он был Сергеевичем – с отчеством Лем ошибся), тот самый член Иностранной комиссии, который в 1957 году отрицательно отозвался о творчестве Лема. Неудивительно, что новая книга польского писателя, насыщенная кафкианским духом, ему также пришлась не по нраву. Отвечать он посчитал ниже своего достоинства, пришлось отдуваться несчастной Бобырь, которая разъяснила недоразумение: дескать, в своем письме Лем не указал, что повесть предназначена именно для «Иностранной литературы», поэтому там сочли это личной инициативой переводчицы[514]. В октябре член редколлегии журнала Савва Дангулов подтвердил желание своих коллег получить от Лема текст о космических полетах, рассыпавшись в похвалах писателю (правда, при этом обозвал «Астронавтов» «Аргонавтами»)[515]. А «Рукопись, найденная в ванне» была опубликована на русском лишь в 1994 году!

В апреле 1961 года (видимо, еще до полета Гагарина, так как в статье о нем нет ни слова) состоялась встреча Лема с читателями в келецком Доме литературы. Далеко не первая, она интересна тем, что на ней затронули несколько тем, которые потом Лем воплотит в своих книгах, – прежде всего, о «пилюлях» искусственной реальности. Что любопытно, Лем не постеснялся предположить, что эти пилюли, скорее всего, будут использоваться для иллюзии секса со «звездами». Еще на этой встрече впервые прозвучало слово «фантоматика», но пока еще в значении «антиутопия» (если только журналист верно передал слова Лема). Наконец, именно там Лем признался в любви к роману Стэплдона «Первые и последние люди» – произведению, которое, на его взгляд, имело шансы задать направление всему жанру научной фантастики, если бы не порочное влияние коммерциализации. Еще Лем посетовал на длительное отключение света в Кракове, случившееся недавно: мол, технические достижения идут рука об руку с бытовыми проблемами, и стоит ожидать, что какая-нибудь межпланетная ракета не взлетит из-за отсутствия лампочек[516].

В конце июля 1961 года Лем дал развернутое интервью журналу «Политика», в котором между прочим рассказал, что несколькими днями ранее встречался с шефом отдела науки «Комсомольской правды» Михаилом Васильевым (Хвастуновым) и тот выдвинул идею, что вслед за научно-технической революцией придет биологическая: люди научатся преобразовывать собственные тела с помощью управляемых мутаций (вот откуда растут ноги у «Двадцать первого путешествия Ийона Тихого» про безудержное улучшение тел жителей Дихтонии!). Кроме того, Лем рассуждал о возможной эволюции механизмов, предположив, что когда-нибудь машины начнут самостоятельно производить друг друга и между ними даже начнется борьба за существование (это уже идея для будущих романов «Непобедимый» и «Мир на Земле»). Наконец, Лем допустил возможность модификации генетического кода на уровне эмбриона, сделав косвенный выпад против церкви и ее борьбы с абортами: мол, это лучше, чем пускать эволюцию на самотек и бессильно наблюдать, как рождаются инвалиды[517]. Именно такой взгляд разведет Лема с «Тыгодником повшехным» в посткоммунистический период.