В шестидесятые годы, когда молодая кибернетика считалась «буржуазной лженаукой», я бывал в советской Москве, где принимал участие в беседах с различными учеными, тайно изучавшими кибернетику. Этот запрет не огорчал меня, поскольку я понимал, что если Советы так и будут запрещать кибернетику, то, без сомнения, это ускорит их глобальное поражение, причем не только в области вооружений, но и в космосе, где от астронавтики русским останутся рожки да ножки.
4 мая 1964 года Гомулка в здании ЦК встретился с членами Главного правления СПЛ. Причиной было письмо тридцати четырех писателей и ученых, направленное в марте премьер-министру Циранкевичу с требованием увеличить количество бумаги на выпуск современной литературы и смягчить цензуру. Текст письма озвучило радио «Свободная Европа», что вызвало грандиозную разоблачительную кампанию в польской прессе. Солировали в ней Махеек и Вильгельми: первый назвал подписантов «идейными тарговичанами, льющими воду на мельницу заграничных пропагандистов» (по имени Тарговицкой конфедерации, обратившейся в 1792 году за помощью к Екатерине II в борьбе против короля Речи Посполитой), а второй взялся рассуждать об «известных центрах», заинтересованных в дестабилизации страны «перед съездом Партии и празднованием 20-летия Государства»[578].
Гомулка увидел во всей этой истории руку Слонимского и на основе данных госбезопасности описал собеседникам путь, каким письмо проникло за границу. Первому секретарю и в голову не пришло скрывать, что репрессивные органы следят за литераторами и перлюстрируют их корреспонденцию[579]. Писатели, впрочем, и без Гомулки отдавали себе отчет, что их письма просматриваются. Совершившие поездки за железный занавес, сверх того, обязаны были отчитываться перед милицией о том, чем занимались и особенно с кем встречались[580].
«Письмо 34-х» оказалось полной неожиданностью для правящей верхушки. В начале 1960-х казалось, что власть сумела раздавить основные очаги «ревизионизма» в науке и культуре. Проводники партийной линии в Союзе польских литераторов бодро рапортовали начальству о замирании оппозиционной деятельности[581]. Окончательным ударом по недовольным в рядах партийных писателей должно было стать дробление первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ и перевод некоторых ее членов в парторганизации больших предприятий. Этот план, заимствованный у советских коллег, был предметом беседы Эдварда Охаба с представителем исполкома первичной парторганизации СПЛ в декабре 1961 года и встретил полное одобрение[582].
Однако в конце ноября 1962 года на заседании первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ с резкой критикой работы исполкома и правления СПЛ выступила Алиция Лисецкая. По ее мнению, некие самозванцы (речь шла о Путраменте) взяли на себя роль посредников и неправильно информировали руководство партии о ситуации в литературном сообществе. Именно по этой причине сложилась ситуация, когда из-за действий цензуры советская литература (якобы) пользовалась куда большей свободой у себя в стране, чем польская в ПНР. Лисецкая потребовала перевыборов исполкома парторганизации и 90 % правления Союза польских литераторов. Ее поддержали Ворошильский, Пшемский, Казимир Брандыс и некоторые другие партийные писатели[583]. В преддверии очередного съезда СПЛ, намеченного на декабрь 1962 года, такая критика казалась довольно опасной. Впрочем, обнадеживающим фактом для власти явилось то, что ряд закоренелых «ревизионистов» решили не баллотироваться в делегаты съезда[584]. И действительно, несмотря на выпады против цензуры в некоторых выступлениях, в целом критика в адрес этого ведомства звучала на съезде куда более умеренно, чем четырьмя годами ранее, и носила характер скорее нареканий, чем требований. На этом фоне едва ли не самой острой явилась речь Ивашкевича, который упрекал власть в неумении прислушиваться к зачастую праведному гневу писателей и выражал озабоченность ухудшением их материального положения. Главным же вопросом, обсуждавшимся на съезде, стал острый дефицит бумаги для художественной литературы[585].
