Под стать политической атмосфере была и погода: в январе 1963 года в Польше выпало огромное количество снега и ударили лютые морозы, что Лем связал с очередными испытаниями ядерных бомб. Он, переживший Вторую мировую войну, с огромной тревогой наблюдал, как мир уже которое десятилетие балансирует на краю пропасти: то блокада Берлина, то Корейская война, то Суэцкий кризис, то обострение вокруг Кубы. Все это вгоняло Лема в депрессию, от которой он спасался работой. Именно в таком состоянии, усугубленном приступами стенокардии, был написан «Солярис». Другими отдушинами были: забота о двух собаках, которые в этот период жили у Лемов; катание на лыжах в Закопане и путешествия (осенью 1961 года Лем с женой прокатился по Югославии, а в 1963 году посетил Грецию). Он хотел съездить и в Париж к Блоньскому, который пребывал там на стипендии, но передумал из-за отсутствия валюты и нежелания ходить по кабинетам для оформления загранпаспорта[567]. В перспективы строя Лем уже не верил. «Капитализм отвратителен, но обладает одним достоинством: сохраняет надежду… на социализм, – говорил он Щепаньскому в марте 1963 года. – При коммунизме уже нет никакой надежды»[568]. Поэтому его немало раздосадовало, когда Хуссарский в том же году втихаря отправил в СССР их совместную ура-коммунистическую пьесу «Яхта „Парадиз“», рассчитывая, должно быть, урвать кусочек славы знаменитого приятеля. Нет сомнений, что в СССР пьесу издали бы, но Лем выступил решительно против. «Я считаю, что эта вещь политически не выдержанная и художественно не качественная, и я не могу ни в коем случае согласиться на ее выпуск, – написал он Дмитрию Брускину 1 октября 1963 года. – И, пожалуйста, очень Вас прошу, чтобы Вы прекратили ее перевод. Буду очень признателен. Тем более что Хуссарский послал пьесу без моего ведома и согласия моего не спрашивал. Эта пьеса, написанная в самые тяжелые годы, меня может только скомпрометировать»[569].
В 1962 году на экраны вышел очередной телеспектакль по прозе Лема («Профессор Зазуль» – на сюжет третьего из воспоминаний Ийона Тихого). Казалось, Лем нашел золотую жилу. В 1963 году был издан его очередной сборник «Лунная ночь», содержавший целых четыре пьесы для телевидения: кроме уже экранизированного «Верного робота», там были три истории о профессоре Тарантоге: «Путешествие профессора Тарантоги», «Черная комната профессора Тарантоги», «Странный гость профессора Тарантоги». Еще присутствовали: новый рассказ о Пирксе «Условный рефлекс», «Стиральная трагедия» и философско-фантастические «Записки всемогущего» (в оригинале – просто «Записки»), являвшие собой результат размышлений Лема о Боге и сознании. На сборник, привычно в восторженных тонах (и совершенно заслуженно), откликнулись издания в диапазоне от католического «Тыгодника повшехного» до официозной «Культуры»[570], даже «Трыбуна люду» пропела панегирик Лему[571], а во «Вспулчесности» вышла большая литературоведческая статья о его творчестве[572].
Наконец, в январе 1963 года к Лему обратился Союз кинематографистов СССР с предложением экранизировать «Солярис». Лем засомневался, ему казался более подходящим для съемок «Непобедимый», кроме того, он настаивал, чтобы режиссером выступил Сцибор-Рыльский. Переговоры шли целый год, пока советская сторона не прервала их[573]. Тем временем в Чехословакии нежданно-негаданно сняли фильм «Икар-1» по мотивам «Магелланова облака». В том же 1963-м году фильм завоевал Большой приз на фестивале научно-фантастических фильмов в Триесте. Лема обо всем этом не поставили в известность и, понятное дело, никак не отблагодарили финансово. Живи он в стране, где уважалось авторское право, то мог бы подать в суд за плагиат, но в советском блоке никто не имел понятия об интеллектуальной собственности, так что Лему оставалось лишь негодовать[574]. И вряд ли его утешил бы тот факт, что режиссером фильма выступил Йиндржих Полак – будущий корифей фантастического жанра в чехословацком кинематографе. Впрочем, несоблюдение авторских прав имело и обратную сторону: благодаря этому на русский свободно переводились научные публикации капиталистического мира, которые Лему исправно пересылали Дмитрий Брускин и Ариадна Громова. Если бы не это, он не написал бы «Сумму технологии»[575]. Лем не оставался в долгу и отправлял своим русским переводчикам то, что было недоступно в СССР, – например, произведения Кафки[576].
