После советских восторгов спокойное отношение к Лему в Польше ввергало его в депрессию. Речь шла даже не о преклонении перед его талантом, а о дискуссиях на равных с учеными мужами. Такую возможность Лем получал только в СССР. Поэтому он так ценил физика Владислава Капусциньского, который воспринимал его именно как мыслителя, а не просто писателя, к тому же развлекательного жанра. Поэтому терпел замечания Капусциньского (иногда резкие), хотя у него и вырвалось однажды: «<…> Вы не могли бы методом тыка открывать мои книги в других местах?» (то есть тех, где нет ошибок)[680]. Критику Лем переносил плохо, но при этом считал себя вправе поучать других, не разбирая рангов, – с одинаковым снисхождением обращался и к Ариадне Громовой, и к Урсуле Ле Гуин. Широта интересов не раз играла с ним злую шутку: случалось, Лем допускал элементарные ошибки. Капусциньский, например, поймал его на том, что в одной из статей Лем перепутал Антониади со Скиапарелли, а в «Непобедимом» устами инженера упомянул некие кислоты, которые не разлагаются при температуре в 2000 градусов[681]. Писатель-фантаст Марек Орамус собрал целую гроздь таких ляпов: американский корабль в «Магеллановом облаке», подбитый метеоритом в Солнечной системе, никак не мог отдрейфовать к альфе Центавра за тысячу лет, как и «Гея» вряд ли долетела бы туда уже на восьмом году путешествия; корабль «Космократор» стартует по заветам Жюля Верна, хотя уже китайский опыт с пороховыми ракетами показывал, как на самом деле должен отрываться от земли такой аппарат; в «Возвращении со звезд» автор перепутал числа с цифрами, а еще продемонстрировал неумение правильно переводить числа в двоичный код (то же самое с ним случилось и в «Условном рефлексе»); крейсер второго класса «Непобедимый», как его описывает Лем, не в состоянии был бы совершить такое приземление, не говоря уже о «перепрыгиваниях» с одной точки на другую, а пилоты при исследовании другой планеты наверняка вышли бы в скафандрах, а не в дыхательных масках; наконец, Лем, видимо, не очень представлял себе, что такое созвездие, если заставил «Непобедимого» миновать «крайний квадрант созвездия Лиры», а еще он не слишком разбирался в единицах измерения давления, если в том же романе один из героев упоминает «миллион атмосфер на квадратный сантиметр» (одна атмосфера – это и есть давление килограмма на квадратный сантиметр, так что уточнение тут ни к чему)[682]. А странное описание того, как Кельвин в «Солярис» пытается выяснить, спит он или нет, заставляет подозревать, что Лем смутно представлял себе суть солипсизма. Кроме того, у Лема были далекие от реальности представления о каменном веке (да и об истории вообще, которую, как сам однажды признался, он знал очень слабо): так, он считал, что неандертальцы сумели расселиться по всему миру, а мамонтов истребили еще 120 тысяч лет назад[683]. Наконец, Лем так и не избавился от механистического подхода к компьютерам, убежденный, что чем машина больше, тем она мощнее[684]. С другой стороны, в произведениях Лема встречаются и научные прозрения, к которым современные ученые относятся со всей серьезностью, – например, нейронные сети. А приземление «Непобедимого» уже не выглядит так невероятно после испытаний «Фалькона-9»[685]. Ему также удалось предсказать немало технических изобретений и футуристических идей: электронные и аудиокниги, всемирную паутину и интернет-поисковики, 3D-печать и смартфоны, стратегические компьютерные игры и виртуальную реальность, автосимуляторы и роботов-суррогатов, банкоматы и даже Википедию[686].
