В 1965 году Лем вдруг обратился к прошлому и сел писать «Высокий Замок» – воспоминания о детстве в довоенном Львове (стилистическим образцом, очевидно, ему послужили «Коричные лавки» Бруно Шульца). Видимо, это был очередной этап в постепенном отходе от беллетристики. Собираясь превратиться в чистого мыслителя, Лем как бы заново начинал жизнь. Очень кстати в том же году переиздали «Неутраченное время». На него откликнулся Адам Климович, с дистанции в десять лет кинувший взгляд на трилогию и обнаруживший, что в ней содержатся многие из тех черт, которые отличают писателя: болтливость («Лем выболтал из себя оккупацию»), поверхностный психологизм, несентиментальность. Кроме того, на взгляд критика, трилогия страдала слабой композицией, а по эпичности уступала циклу «Между войнами» Казимира Брандыса, написанному на ту же тему – обращение интеллигента в марксизм. Но при этом в своей трилогии Лем – возможно, бессознательно – сумел достичь настоящего катарсиса. А еще Климович сделал неожиданное наблюдение: напрасно Лема считают продолжателем дела Верна, Лем с его верой во всемогущество научного прогресса – дитя эпохи Просвещения и промышленной революции[668].
По «Высокому Замку», изданному в 1966 году, Климович (львовянин, кстати) тоже прошелся. Лема сильно задел его отзыв: позже он вспоминал «абсурдный» упрек Климовича, будто в своей книге он не коснулся общественно-экономических реалий – но ребенок из обеспеченной семьи жил другими проблемами, объяснял Лем. Однако данный упрек был лишь частью общих претензий Климовича к тому, что Лем вместо людей описал вещи, будто боялся чего-то: «За этим кроются какие-то личные вопросы, которых я не могу угадать, да и не хочу, если автор решил их не обнажать. Но любой читатель может заметить, что в описании отца и матери столько недомолвок и оборванных нитей, что это уже не особенность подбора материала в автобиографии, а просто бегство от того, что ужасно хочется высказать (недаром этому посвящена целая книга, а также некоторые части „Неутраченного времени“), но чего высказать не получается»[669]. Это был удар в самое сердце. Сейчас мы знаем, что скрывал Лем, – свое еврейское происхождение. Но каково ему было прочесть это тогда? Выходит, его идиллическая книга о Львове, в которой он спрятал все, что хотел утаить, все равно каким-то образом намекала на существование его личной тайны. Такое не забывается[670]. Несколько мягче высказался 29-летний критик Томаш Бурек, который увидел в «Высоком Замке» неизжитый галицийский комплекс, от которого Лем не в силах избавиться: в конечном счете его герои тащат в космос все тот же груз представлений о жизни[671]. А публицист познанского журнала Nurt («Нурт»/«Течение») разглядел в воспоминаниях Лема о детстве немало тех идей, которые автор потом развил в научно-фантастических произведениях: «Лем – прежде всего философ. Пожалуй, единственный писатель-философ в нашей современной литературе»[672].
То, что Лем вместо людей описывает вещи, подметил и журналист паксовских «Керунков» Ян Левандовский, который, впрочем, не стал делать из этого далекоидущих выводов. Зато он провел интересную параллель между «Высоким Замком», «Рукописью, найденной в ванне» и «Эдемом»: во всех трех произведениях власть анонимна, Лем не решается ее называть, а самое главное – всячески избегает именовать Высшего Владыку, то есть Бога[673]. Наконец, публицист органа Демократической партии (младшего партнера ПОРП) Януш Рохозиньский отметил схематизм героев «Высокого Замка»: «Сдается мне, это не тот жанр, который отвечает темпераменту и способностям писателя. Собственный портрет в детстве и портреты людей, с которыми сталкивала его судьба, выглядят небрежными эскизами»[674]. Зато спустя три года, после переиздания «Высокого Замка», за него горячо вступился 42-летний специалист по польской поэзии XX века Ежи Квятковский, сам раскритиковавший критиков так, как этого не делал и сам Лем[675].
«Высокий Замок» заметили даже эмигрантские издания. Выходившие в Лондоне Wiadomości («Вядомощчи»/«Известия») разместили у себя рецензию на книгу о потерянном Львове, воодушевленные тем, что кто-то в коммунистической Польше осмелился напомнить о кресах (Лем, впрочем, был тут не первым – до него это сделал, например, Ян Парандовский)[676]. Щепаньский тоже был в восторге: «„Высокий Замок“ Сташека великолепен. Острый взгляд на детство безо всякой сентиментальности»[677].
В 1966 году Щепаньский и Лем сели за киносценарий по «Возвращению со звезд». Одновременно Лем готовил новую монографию, теперь уже литературоведческую – «Философия случая. Литература в свете эмпирии», – в которой, вдохновленный трудами всемирно известного феноменолога Романа Ингардена (бывшего профессора Львовского университета, перебравшегося в Краков), взялся анализировать методологию создания литературного произведения, его шансы на успех, а кроме того, критиковал модную теорию структурализма, привезенную Блоньским из Парижа.
