Осенью 1965 года, когда Лем был в СССР, «Мосфильм» заключил с ним договор на экранизацию «Солярис». Лем был против экранизации, но согласился, узнав, что режиссером выступит Тарковский. «Фильм будет черно-белый, – поделился он с корреспондентом журнала „Советский экран“. – Как и Тарковский, я против цвета на экране. Думаю, мы найдем с режиссером общий язык и в других вопросах…»[697] Дело, однако, затянулось: лишь в начале января 1967 года Тарковский представил совету Экспериментальной творческой киностудии сценарий Фридриха Горенштейна и получил одобрение (в частности, его поддержал поэт Борис Слуцкий)[698]. В том же году в очередном лениздатовском сборнике («Вахта Арамиса») был опубликован «Эдем», и опять Лем оказался там единственным зарубежным автором. На следующий год директор Объединения приключений и фантастики Главной редакции литературно-драматических программ советского телевидения Борис Ниренбург в содружестве с Лидией Ишимбаевой поставил телеспектакль по «Солярис» с участием таких звезд, как Василий Лановой и Владимир Этуш. Одновременно Евгений Осташенко снял короткометражку «Испытание» по одноименному рассказу о пилоте Пирксе, а издательство «Мир» выпустило «Сумму технологии» (правда, без главы о трансцендентности).
Как отказаться от всего этого? Но и оставаться в стране было опасно. А тут еще жена на сносях. События тем временем принимали все более драматический оборот. Отмена спектакля Деймека, разгон студенческой манифестации и репрессии против ее участников взбудоражили варшавских писателей. 29 февраля 1968 года столичное отделение СПЛ собралось на экстренное заседание, в ходе которого приняло резолюцию, предложенную Киёвским. В ней звучало осуждение культурной политики властей и выдвигалось требование вернуть спектакль «Дзяды» на сцену. На заседании выступили Слонимский, Колаковский, Гжендзиньский и другие оппозиционеры. 59-летний автор научно-популярных книг по истории Польши Павел Ясеница поднял тему растущего антисемитизма, приведя в пример листовки, которые тогда распространялись неизвестными в Варшавском университете с целью сорвать планировавшийся митинг протеста. Но самую яркую речь произнес Киселевский. В историю вошло хлесткое определение, которое он дал правящей элите, перечислив запрещенные к изданию книги: «Диктатура невежд».
8 марта, невзирая на задержание почти всех лидеров студенческой оппозиции, в Варшавском университете состоялся массовый митинг в поддержку резолюции писателей и в защиту арестованных товарищей. Силам правопорядка было запрещено заходить на территорию вузов, поэтому к воротам главного входа власти подогнали автобусы с «дружинниками», или, как они официально назывались, Добровольным резервом гражданской милиции (ORMO), бойцы которого, вооруженные резиновыми дубинками, и атаковали студентов, гоняясь потом за ними по всему центру города. 8 марта выпало на пятницу. В субботу и воскресенье было тихо, а в понедельник студенты всех столичных вузов вышли на манифестацию протеста, которая вновь была разогнана. В ответ учащиеся объявили оккупационную забастовку, охватившую все без исключения варшавские вузы, чьи двери и стены украсились транспарантами вроде «Нет хлеба без свободы» и «Польша ждет своего Дубчека». К забастовке присоединились студенты других городов, так что целую неделю в стране не работал ни один вуз. Участники забастовок требовали соблюдать нормы социалистической демократии и уважать национальную культуру. Кое-где они пытались организовать новые манифестации, но это неизменно заканчивалось схватками с милицией. Краковские студенты приняли свою резолюцию, осуждавшую запрет спектакля Деймека и репрессии против его защитников, и потребовали озвучить ее в местных СМИ. Когда же этого не произошло, они решили собраться на митинг в самом центре города, где по удачному совпадению стоял памятник Мицкевичу. Тогда милиция 13 марта окружила Рынок Старого города, где планировался митинг, пропуская туда только тех, кто жил в том районе. На улицах хватали случайных прохожих и отправляли под арест, не разбирая возраста. Под горячую руку попали даже несколько профессоров. В студенческих общежитиях готовились к обороне. Над входом Политехнического института вывесили призыв: «Читай „Мишутку“ – „Мишутка“ не врет»[699]. «Мишуткой» назывался журнал для дошколят, состоявший почти из одних картинок.
Как раз в этот день у Барбары начались схватки. Лем повез ее на своем «Фиате» в роддом. Повсюду стояли милицейские патрули и даже танки, а у машины, как назло, полетело сцепление, так что писатель ехал, не переключая передачи[700]. Им удалось добраться без приключений, но из-за ситуации в городе больница ввела ограничительные меры и запретила родственникам посещать пациентов. Так что Лем увидел жену и новорожденного сына лишь через неделю[701]. И что это была за неделя!
