Станислав Лем – свидетель катастрофы полностью

Все это сопровождалось волной увольнений с работы и общественной истерией. Лояльные писатели в газетных статьях сводили счеты с коллегами-оппозиционерами: «Октябрь (1956 года. – В. В.) стал огромным достижением в области расширения творческой свободы. Поэтому нужно задать себе вопрос, почему определенная группа писателей уже несколько лет стремится разрушить здание, в котором никто не мешал им развивать свой талант; почему серьезные люди создали атмосферу демагогического митинга, аргументацию заменили слепой ненавистью, почему им нравится климат политической конспирации, почему они используют язык лжи <…> Они признавали гармоничность системы <…> даже когда эта система клеветала на невинных людей. И оспорили разумность мира в тот момент, когда стали лишь одним из голосов в хоре»; «нападки на культурную политику партии, мутную волну клеветы и инсинуаций подняли люди, ответственные за ошибки и искажения», «в одной группе оказались те, кто из вчерашних держиморд превратился в озлобленных интриганов, ищущих возможность отомстить, и те, кто усомнился и утонул в болезненном покаянии и сомнении, как Ежи Анджеевский»[707].

Евреи, в том числе старые коммунисты, либо пребывали в страхе, либо покидали страну. Адам Шафф – многолетний идеолог партии – потерял должность директора Института философии и социологии ПАН и место в ЦК ПОРП. Руководительница Еврейского театра Варшавы Ида Каминьская, услышав речь Гомулки по телевизору, бросилась в спальню за успокоительным, крича: «Убегаем немедленно, нам тут не выжить!». Важик – бывший сталинский «терроретик» – запирал дома дочерей, чтобы они не умчались на студенческую забастовку, наставляя их при этом: «Вам надо учить языки и спасаться из этой страны». Сына Ворошильского третировали в школе как еврея (ибо не ходил в костел на занятия по Закону Божьему!), а один из его знакомых писателей эмигрировал после того, как отпрыск услышал от одноклассника: «Немцы не успели вас сжечь, тогда я вас сожгу». Стрыйковского по ночам донимали издевательскими звонками по телефону, он дважды менял номер. На улице ему в спину кричали: «Мойша». «Ненавижу эту страну, – вырвалось у него в те дни. – У меня, одного из лучших литераторов, пишущих по-польски, задрожала рука, когда я подавал документы на паспорт и в графе национальность писал „поляк“. Антисемитизм направляется из СССР, но нигде не прижился так хорошо, как в Польше»[708].

14 марта Щепаньский записал в дневнике: «Ложь рассеяна в прессе и на радио, словно удушающий газ. Невозможно вздохнуть, все болит. Согнанные на демонстрации рабочие, спущенные сверху резолюции. В „Курьере польском“ невероятная статья некоего Гонтажа, разоблачающая Ясеницу как „бандита Лупашки“ и прислужника сионизма, атакующая Слонимского, Киселя, Шаффа. Сущая ориентировка на розыск. Киселя вчера избили подосланные хулиганы. Разнузданная ложь, террор, шантаж, как в сталинское время. В городе почти осадное положение. Рынок по-прежнему оцеплен. Вчера в университете милиция избила четверых профессоров. Среди прочих – проректора Беляньского. Сегодня по радио речь Герека на митинге в Катовице. Этот Герек, на которого многие рассчитывали, видя в нем чуть ли не польского Дубчека, выражался как последний дубинщик: „Беспощадно укротить антипольские провокации врагов народной отчизны!“»[709]