13 августа 1974 года Щепаньский записал в дневнике: «Сташек Лем первый раз, сколько его знаю, исчерпал идеи. Ничего не делает и говорит, что не видит смысла в писательстве»[887]. Так чувствовал себя человек, только что закончивший «Мнимую величину» (сборник предисловий к несуществующим книгам) и «Маску» – барочную вещицу, в которой прослежено пробуждение сознания у искусственного интеллекта. «Маска» отняла у него особенно много времени и сил. Лем начал писать ее в июне 1972 года в Закопане, потом не раз переделывал и наконец довел до совершенства. По крайней мере сам он остался этой вещью доволен.
Рецензии на сборник «Мнимая величина» (куда включили также первую лекцию Голема с памяткой и двумя вступлениями) сводились к тому, что Лем опять проявил чудеса интеллекта и фантазии, но все же это не беллетристика, а от него ждут именно художественных произведений. «Сдается мне, что автор, увлеченный открыванием Закономерностей, Мыслей, Необходимости, Конструкции, Диалектики Разума, потерял в дороге индивидуального героя, человека», – написал 27-летний ученик Выки, Леонард Неугер[888]. Он назвал свой отзыв «Изысканная игра», с чем не согласился Богдан Задура: «Во многих местах Лем отказывается от элегантности, изящной иронии, тонкой игры подтекстов и слов в пользу почти примитивной ясности. Из умелого техника – воспользуюсь спортивным сравнением – иногда превращается в боксера, пытающегося нанести точный удар». Впрочем, Задура поддержал Неугера в том, что Лем копировал стиль Гомбровича[889]. 29-летний сотрудник Варшавского музея литературы им. Мицкевича Якуб Лиханьский (сын Стефана Лиханьского, другого рецензента книг Лема) разъяснил, что Лем вообще описывает людей не извне, то есть в рамках неких ситуаций, а изнутри, как совокупность природных закономерностей: «Способ, каким Лем создает своих персонажей, ясно показывает, что не они в физическом смысле интересуют его. Настоящим героем для Лема является научная субстанция – все эти лемовские идеи». Отсюда и происходит «блеклость» его персонажей. Одной из тем, занимающих Лема, говорил Лиханьский, является мышление, поэтому он в своих произведениях не раз противопоставляет иррациональность человека рациональности машин, доказывая при этом, что именно иррациональность парадоксальным образом позволяет достигать целей. Вот только Лем требует от науки слишком многого – она не может ответить на вопросы «почему?» и «какова цель всего?». Ответы на эти вопросы ищут философия и поэзия. «Лем, безусловно, один из наиболее выдающихся польских прозаиков современности. Его величие не в придумывании новых способов того, как можно рассказать какие-нибудь страшно банальные истории, а в подведении баланса наших возможностей и достижений, когда мы стоим на цивилизационном распутье»[890].
Как Лем отреагировал на эти отзывы? Традиционно. «<…> О новых 100 стр. „Звездных дневников“ у нас не написано ни единого слова, – жаловался он Нудельману в апреле 1974 года. – Ничего. Попросту ничего. (На „Мнимую величину“ было четыре отклика, три были попросту пренебрежительно-заезженными, а четвертый, наоборот, был „хвалебным“, вот только уважаемый критик тоже ничего не понял). Итого: переводы на 29 языков, миллионы тиражей, Бог знает какое издание, и по-прежнему Лем – это девственный континент, не тронутый человеческой мыслью»[891].
Под четвертым критиком Лем, вероятно, имел в виду как раз Лиханьского, к которому, кажется, отнесся все-таки несправедливо. Ведь спустя четырнадцать лет в другом письме Нудельману Лем по сути повторил тезис Лиханьского, так объяснив отсутствие психологических характеристик у своих персонажей: «Упреки, касающиеся недостатка индивидуальной психологии и (особенно в США) в том, что у меня НЕТ ЖЕНЩИН, я всегда считал колоссальным недоразумением. При чтении, например, о путешествии Андре к полюсу, или „Шестого лагеря“ Смита – о неудачном восхождении на Эверест, – или о докторе Ливингстоне, или о Манхэттенском проекте, или о гитлеровской идеологии, или о сталинской, вопросы личностей и их приватных свойств всегда остаются позади или о них вообще нет речи. Об Эйнштейне я читал очень интересные вещи как о ЧЕЛОВЕКЕ, но НЕ там, где пишут о деле его жизни, а он сам в своей автобиографии описал теорию относительности, а не матримониальные перипетии, так как это было сущностью его жизни, а сущностью жизни моих героев часто являются дела, которые не имеют ничего общего, например, с СЕКСОМ. Может быть, это плохо: не могу категорически спорить с этим! Но плохо это или нет – я писал ТО, что меня интересовало, а не то, что ищут так называемые антисексисты. В „Робинзоне Крузо“, в „Путешествиях Гулливера“ нет никаких „эротических штучек“, но наверняка сейчас найдутся желающие, чтобы Робинзон спал с Пятницей! Это дух времени, а я ВСЕГДА с духом времени был не в ладах»[892].
