И тут по комнате прошло от закрытых окон к двери теплое дуновение, несущее запах нагретой травы, скошенного луга, тот самый теплый запах, какой врывается вовнутрь, когда распахивают окна в первый теплый день мая. Огоньки закрутились в воздухе, и свечи покривились в металлическом с узорами подсвечнике. Фигура отца в постели удалилась, лицо вытянулось, посерело и медленно погрузилось в подушку, так что минуту спустя на грязной наволочке маячила лишь тень. Дуновение промчалось, и в комнате стало вновь холодно, а свечи, согнутые в середине, затрещали, и парафин закапал на подушку, на которой никого уже не было. И это было так неправдоподобно — кренящиеся свечи, гаснущие огоньки, капающие восковые слезы и шипение фитилей.
Мальчик вскрикнул и выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь. Сбежал вниз по широкой винтовой лестнице, на которой валялись осенние листья, промчался по коридорчику, по боковой лесенке, ведущей узким наклонным туннелем вниз, и очутился в сенях. Здесь он задержался на мгновение, сматывая с шеи шарф, прошел в столовую, где было светло от лежащего на улице снега, и позвал шепотом: «Станислав…» Повторил вполголоса тот же призыв, потом истерически закричал, но никто не отозвался. Он бросился в соседнюю комнату, из нее — с криком — в гостиную. Но дом был пуст, и ему ответило только эхо. Мики выскочил на крыльцо и ринулся к флигелю, где уже не было света. Забарабанил по низенькой шершавой двери, но там стояла тишина. «Бежать! Бежать! — промелькнуло в воспаленной голове. — Не завтра, не утром, а немедленно, сейчас!»
Он двинулся по снежной целине, но перед ним, и слева, и справа, стеной стоял лес и только брешью зияла дорога с заметенными снегом колеями — дорога в никуда. Дорога через болота, бежать по ней страшно, отступить — тоже.
— Мама! — запищал мальчик. — Мама! Мама!..
И тогда из снежной целины, овеянной внезапными порывами ледяного ветра, словно по волшебству, выскочил желтый шар и проворно, беззвучно покатился в его сторону. Мальчик закрыл глаза и почувствовал, что цепенеет от ужаса, а сердце, которое колотилось до сих пор не только в груди, но и в каждой частице тела, от кончиков пальцев до головы, вдруг замерло, и он понял, что близится кульминация этой ужасной ночи, и почувствовал облегчение, поскольку знал: ничего более страшного, чем ожидание этого желтого шара, уже не случится. Миг, подумал он, всего лишь миг, и все свершится. Он открыл глаза, чтоб глянуть на темнеющие в двухстах метрах деревья, потом изо всех сил зажмурился, решив не размыкать больше век и принять последний удар в оцепенении. Потому что его тело, тринадцатилетняя тряпичная кукла, было на пределе физических сил и в любую секунду могло разлететься от внешнего толчка, как раздавленное яйцо. Он слышал шелест осыпающегося снега и частый хрип. Что-то бросилось ему под ноги и, когда он невольно опустился на колени, обдало лицо горячим дыханием. Что-то заскулило, и он ощутил запах конюшни. Снова теплое дыхание, что-то толкнуло его в грудь, и он, потеряв равновесие, опрокинулся на спину. Холодный, влажный кругляшок осторожно коснулся его щеки. Это было приятно, хотя страх еще не улетучился. Он прижался к пушистому, покрытому ледяными иголками меху. «Пойдем, пойдем», — забормотал, придерживая за мохнатую шею рослого дворового пса. Так они ввалились в сени. Дальше пес идти ни за что не желал, но мальчик, осчастливленный этой встречей, уже пришедший в себя, спокойный, втянул его за уши в столовую, хотя шерсть у пса встала дыбом, хотя он поджимал пушистый волчий хвост и скалил зубы. Рычащую без умолку собаку Мики протащил на упирающихся передних и поджатых задних лапах через гостиную, библиотеку в заваленный хламом кабинет, там втянул на кожаный скользкий диван, накрыл меховой шубой, а сам в придачу улегся сверху. Потом все это вместе — и собака, и мальчик, и тяжелая шуба — перекрутилось еще раз и замерло. Через несколько минут послышалось равномерное дыхание двух молодых здоровых существ, на одну-единственную ночь неожиданно соединенных и дарящих друг другу доверие и нежность, каких еще, может, никогда не было и не будет в их собачьей и человечьей судьбах.
Утром их разбудил Станислав, он вышвырнул пинком из кабинета собаку и закрутился по комнате, водя фланелевой тряпкой на короткой деревянной ручке по мебели и бормоча что-то без ладу и складу, а когда Мики пробудился после своего крепкого сна окончательно, пригласил его к себе на завтрак. Мики ответил отказом и попросил как можно скорее лошадей, чтоб ехать на станцию. Через час незнакомый ему разговорчивый парень довез его до Пинска.
