Больной ослабил хватку и заговорил вновь, но мальчиком внезапно овладела дремота. Слушая, он различал отдельные слова, как, например, «Швейцария» и по-французски произнесенное название городка Сен-Галль, которое он когда-то уже слышал, только как бы в ином звучании, но не мог никак связать оба названия воедино. Долетело до него слово «сейф», только он не был уверен, слышал ли он его когда-то, но, не будучи уверенным, пришел тем не менее к выводу, что, так или иначе, есть в этом нечто важное, впрочем, главное не в этом, а в том, что слово красиво звучит, и он повторил его дважды, а отец одобрительно закивал. Потом Мики вновь погрузился в тот теплый туман, который вот уже несколько минут окутывал его, хотя он сопротивлялся этому. Может, он погрузился бы в него окончательно, не прозвучи красивое название, которое неизвестно почему, ибо он слышал его впервые, тотчас ассоциировалось с ласковым ветерком и многоцветно сверкающей на солнце водой. Это слово, произнесенное потом еще и в родительном падеже, звучало «Каспий», и в сознании мальчика появились толстые, обросшие мхом и ракушками бревна, торчащие ввысь, — конструкция, вобравшая в себя власть и силу.
Был такой момент, когда он не слышал ничего, даже свистящего дыхания, а потом очнулся и услышал вдруг фамилию «Кулага», отцу было, видимо, очень важно, чтоб это запечатлелось у него в памяти, потому что он повторил ее со стоном еще раз и тут же упал, тяжело дыша, на подушки и, казалось, закончил.
Смрадно коптили свечи в холодной душной комнате. От отца исходил неприятный запах. Мальчику было очень холодно, и он не мог уснуть, однако усталость мешала сосредоточиться. Отец, по всей видимости, это понял, в его глазах промелькнуло понимание тщетности дальнейших усилий.
Окна в башне были, насколько он помнил, высокими и узкими, в белых переплетах небольшие стекла. Теперь их затянули бордовым сукном, прибитым вверху гвоздиками к стене. Сукно без конца дышало, как если бы разница температур по обеим сторонам окон вызывала циркуляцию воздуха.
— Нотариальная контора «Гюмлох унд Фехт», — сказал вдруг отец и вновь приподнялся, словно хотел приблизиться к мальчику, оперся на локоть, но рука дрожала, как дрожит лошадь после долгого бега, — рента для матери, полторы тысячи в год. Басе заплатишь сам.
Мики подался чуть вперед и коснулся лбом коленей. Очень замерзли ноги, хотелось помочиться. Отец говорил уже про что-то другое, но Мики повторил вслух:
— Рента матери полторы тысячи в год, Басе заплачу сам, — и у него вызвало досаду, что голос, в начале фразы высокий и детский, перешел под конец в бас, каким говорил прадедушка, когда у него был бронхит.
Мальчик раздумывал, есть ли у отца горшок, а если есть, то удобно ли спросить об этом, и что сказать, если отец подтвердит, и вдруг услышал, что единственным наследником всего является он сам, но до совершеннолетия имуществом будет распоряжаться Кулага, что же касается остального — и тут вновь прозвучали те же красивые названия с таинственным Каспием во главе, — то все подстраховано вдвойне и с настоящего момента деньги изъяты из банковского оборота… И тут пошли пояснения, от которых вновь потянуло в сон.
Мики попытался нащупать ногами пол, до которого не доставал, и вновь посмотрел на стол для карамболя и на три вставленных в стойку кия.
— Доживешь до совершеннолетия — сам решишь, — тихо сказал отец и кашлянул.
«Что я должен решать, — подумал мальчик, — что?» Поднял голову и поглядел на отца, который то ли лежал, то ли сидел, опираясь на локоть. Глаза полузакрыты, а по запавшему, покрытому сетью прожилок виску катилась капля пота, похожая на слезу. «Разумеется, — подумал про себя мальчик, — придется решать мне. Затем я сюда и приехал». Он хотел было сказать об этом, но отец внезапно спросил:
— Часы у тебя есть?
— Да, папа.
— Который час?
Мики извлек из-под свитера часики в стальном футляре.
— Без четверти двенадцать.
— Выходит, ночь, — буркнул отец.
— Ночь, папа. Тебе, наверное, хочется спать. Ты устал.
— Да, только еще минуту.
Он открыл глаза, отбросил назад волосы, и только тут Мики обнаружил, что у отца очень высокий лоб.
— Еще одно, Макс. Это не совет и не предостережение: моя жизнь не дает мне права ни на то, ни на другое. Но последние годы я много думал, однако не предполагал, что придется с кем-нибудь этим поделиться. Мы знаем друг друга мало, собственно, совсем не знаем, но ведь ты мой сын, правда, Макс?
— Да, папа.
— Жил я, по всей видимости, позорно. Подло, глупо и позорно. Жил — как хотел, как мне нравилось. Независимо от обычаев, законов, совести, даже совести, правда, Макс?
— Нет… то есть… не знаю.
Отец подогнул ноги, и мальчик провалился в продавленную кровать. Хотел выкарабкаться, но отец удержал его за плечо, он так и остался в прежней позе, привалившись боком к коленям отца, с ногами, повисшими на добрых десять сантиметров от пола, и стало ему вдруг удобно и даже вроде не так холодно.
Отец, вновь откинувшись на подушки и глядя в потолок, вполголоса продолжал:
