— Было это, в сущности, довольно забавно… — Сказал, обращаясь явно к самому себе, и Мики был рад, что можно не отвечать. Он вслушивался в слова отца, отмеряемые тяжелым дыханием. — Если начистоту, Макс, так нет ничего. Ни зла, ни добра. Ни ненависти, ни любви. Ни сатаны, ни Бога. Только безмолвная, холодная, равнодушная вселенная. Да, так оно, пожалуй, и есть. Ничего иного, Макс, мы на нашем случайном пути не обнаружим.
Он вновь закрыл глаза, но дышал уже легче, как человек, который погружается в сон, и мальчик подумал, что отец заснул, но не смел шевельнуться, вернее, не хотел, однако вскоре и у него веки сомкнулись.
— Что ты об этом думаешь? — прозвучал неожиданно и резко голос отца.
Мальчик вздрогнул и выпустил из рук шапку, она упала на колени и скатилась на пол.
— Не знаю, — ответил он, — прадедушка…
— Прадедушка, — неторопливо прервал отец, — не был, к счастью, умен. Между нами говоря, это был примитивный болван, уверенный, что его паршивая жизнь имеет смысл и кому-то нужна. Он был смешон и мерзок. Жалости у меня он не вызывал, потому что я знал: он счастлив. Он был слишком глуп, чтобы не быть счастливым. Возвращаясь к тому, с чего начал, скажу тебе, Макс: вопреки нашим надеждам и предположениям ничего, увы, нет. Но это еще не значит, что дозволено жить, как нам заблагорассудится. Наша уверенность такого права нам еще не дает. Последнее время я много думал об этом и пришел к выводу, что не существует ничего такого, что давало бы нам право на беззаботность и равнодушие, которые стали моей сутью. Сам я, разумеется, ничего и никого не жалею, это было бы глупо, бессмысленно и глупо… Но это уже другой вопрос. Эти попики там, в школе, — говорили они тебе что-нибудь про инстинкт? Вы учили про это?
— Нет, папа, речь шла лишь про свободу воли.
Отец улыбнулся, подняв руку, проговорил:
— Это не одно и то же, Макс, это разные вещи. — Поерзал головой на подушке и, вновь отведя седые космы, сказал: — Пусть моя жизнь послужит тебе остережением. Забавная была жизнь, настоящая, это правильно, но бессмысленная. Вот ты спросишь, а зачем смысл, раз все равно ничего нету. Если спросишь, ответить не смогу. Это ужасно, Макс, но если поставить так вопрос, то могу сказать, что не знаю.
А мальчик подумал, что если отец не знает и считает, что это ужасно, значит, это ужасно, и ему сделалось как никогда жаль отца. И еще он подумал, что к чувству жалости не примешивается сочувствие и что жалость без сочувствия, может, и есть любовь. В тот момент, когда он так думал, глядя прямо перед собой, он ощутил вдруг толчок в плечо, повернул голову и увидел, что отец вновь приподнялся, всматривается в него своими запавшими глазами и пытается улыбнуться.
— Макс, — прошептал он, — запомни: жизнь отца была, может, и забавная и привольная, но без смысла и значения. Помни об этом в минуты безумия — это те испытания, на которые судьба не скупится. Но из них надо выйти победителем, а если победить невозможно, то хотя бы сохранить достоинство. Не сомневаюсь, ты способен это понять. — Отец повторил последнее слово несколько раз, все тише и тише, как если бы уходил прочь и говорил, удаляясь. Но минуту спустя вновь поднял на мальчика взгляд и, подтолкнув его, прошептал: — Ну, чего ждешь? Иди.
Мики выкарабкался из постели.
— Переночуешь в кабинете, там, наверное, не так холодно, накроешься моей шубой, она на вешалке. Завтра попроси у Станислава, чтоб дал лошадей до станции, и езжай в Варшаву. Рождество и Новый год проведешь с матерью… где захочешь… Сюда не возвращайся.
— Папа, я без тебя никуда не поеду! — крикнул мальчик. От жалости и бессильной злобы на глаза у него навернулись слезы. Случилось так оттого, что он мгновенно понял: он все-таки уедет — и поступит недостойно, — ибо иных возможностей нету. В этой детской горечи было много мужского стыда, который мучает нас болью и издевкой.
— Не задерживайся, сынок, — сказал отец. — Станислав все знает и все сделает, ты тут больше не нужен.
— Папа, я тебя не оставлю. Тебе нельзя так оставаться на праздники, одному, в таком холоде, ведь ты…
— Ступай, ступай, — просвистело у отца в груди. — Здесь никого уже нету. Здесь пусто. Иди, прошу тебя, Макс!
Мальчик запахнул шубейку, поднял с пола шапку, прижал к лицу. Подошел к столу и прикоснулся пальцем к одному из шаров. Тот был холодный и скользкий от сырости. Потом подошел к подставке с киями и потрогал их все по очереди. Остановился на полпути между кроватью и низенькой дверью с бронзовыми украшениями и, пытаясь вновь переубедить отца, отчеканил:
— Утром я велю заложить лошадей и пошлю за доктором. Отправлю Станислава, он даст телеграмму маме. Попрошу кухарку, чтоб натопила внизу, и, когда Станислав вернется, мы перенесем тебя, папа…
— Макс! — с силой прохрипел отец и растопыренными пальцами указал на дверь.
