Вопрос «что дальше?», который задают себе многие люди на пороге зрелости, бывает обычно риторическим, потому что возможности, весьма ограниченные, лишают их вскоре иллюзий и надежды. Это относится к тем, кому судьба не вручила козырную карту. Их вопрос «что дальше?» можно приравнять к вопросу «летать или не летать?». Но это не имело касательства к Максу, которому жизнь действительно предоставила выбор. Богатый, образованный, здоровый. Чего же еще? Да он ничего больше и не желал, стремясь лишь сохранить то, что имел, и считая положение вещей вполне естественным. Значения деньгам он не придавал. У него было их слишком много. Не из-за этого он волновался. Он принадлежал к тем, кто чувствителен к ходу времени, хотя годы не наложили на его плоть своего неизбежного клейма, они лишь пробороздили в его душе тоненькую черточку, такую, какую читатель оставляет в черно-белых просторах книги, когда собирается по прихоти или по необходимости вернуться к тому или иному месту. Макс был обеспокоен состоянием своего тела, а мысль, что из пяти наиболее близких ему людей двое безнадежно больны, невольно пугала его, значит такой же может быть и его участь. Кроме того, он не знал, что делать со своим разбуженным, но неупорядоченным интеллектом. В этом отношении учеба дала ему меньше, чем он рассчитывал. В тот самый год, когда ему исполнилось двадцать пять, он уехал в деревню. Последний раз в Хортыне он жил давным-давно на каникулах вместе с матерью, Басей и дядюшкой. Теперь это было нечто иное, теперь он отправился туда один — выяснить, как ведется хозяйство. Начало не сулило успеха, его равнодушие к земле и ко всему, что с ней связано, не рождало надежды, что со временем он полюбит, что привыкнет. Напротив, интерес все падал. Месяц спустя никакая сила не могла бы выгнать его на рассвете в поле и не заставила бы просмотреть счета на лесопилке. Он не выдерживал разговора с управляющим долее двух-трех минут, если это касалось хозяйственных дел, но, увы, лишь таких дел это и касалось. В порыве доброй воли он бросался отважно в хлева, чтоб поговорить там с приказчиком или порасспросить скотниц об утреннем удое, и записывал что-то в блокнотике. Но в тот же день к вечеру он не мог уже вспомнить, к чему относится колонка записанных его рукой цифр — к молоку, яйцам, или это кубометры переработанной древесины. Его метания были сопряжены с такими усилиями, с таким явным отвращением, что это замечали простые люди, с которыми он встречался, и поэтому его контакты, в иных условиях, вероятно, вполне нормальные, может, даже дружественные, оборачивались фальшью. Люди могли простить резкость, грубость, даже жестокость, но не прощали равнодушия.
Это мгновенно понял Иероним Кулага и в непродолжительной беседе дал Максу понять, что овчинка выделки не стоит, а если говорить напрямик, то случай вообще безнадежный.
— Никто не рождается сельским хозяином, сударь, — говорил он, развалясь в кресле и похлопывая себя хлыстом по голенищам, — им становятся или не становятся. Я считаю, для мужчины пока не изобрели более подходящего занятия, но вы можете сказать то же самое о профессии поэта, и каждый из нас останется при своем мнении. Причин стыдиться, мне кажется, нету. Стыда не оберешься, если из-за вашего безразличия все пойдет прахом. Есть два выхода. Либо вы даете мне carte blanche, ни во что не вмешиваетесь и появляетесь в Хортыне лишь в качестве гостя, поскольку ваше постоянное присутствие в любом качестве создает для меня одни затруднения, либо избавляетесь от земли и оставляете за собой статус помещика с небольшим земельным наделом, как сделали многие знакомые мне землевладельцы. У вас перед ними несомненное преимущество: вы можете выбирать. Они, как правило, этого преимущества не имели. Я с удовольствием останусь у вас, но принципами не поступлюсь.
Макс выбрал средний путь, управляющему это весьма не понравилось, тогда они решили, что Макс уедет после жатвы. Месяц спустя семь фольварков, кроме Ренга, было выставлено на продажу, сделано это было таким образом, что не умножило славу юного наследника. Макс выказал удивительную поспешность, бестолковость и неумение, даже соседи-помещики, известные своей безалаберностью, хватались за голову. Лесопилки были сданы в аренду столь же бессмысленным образом, и только вмешательство управляющего, значительно превысившего свои полномочия, спасло Рогойского от позора.
Но пока стоял июнь; и все сулило жаркое лето. Макс просыпался поздно, обед подавали ему в шесть, а ложился он перед рассветом. На хозяйство махнул рукой, зато принялся с жаром приводить в порядок библиотеку и спасать из книг Деймонтовичей — а было этих книг несколько тысяч — то, что можно было еще спасти. Писал свой трактат. Посещал иногда окрестных помещиков.
Отношения с соседями были корректными, но не более того.
