О каком бы то ни было остракизме не могло быть и речи. Былые времена миновали. Ушли из жизни те, кто помнил прегрешения его предков, а тех, кто был моложе, это попросту не интересовало. Рогойский был богачом даже среди богатой шляхты, человек образованный, с университетским дипломом в кармане, он был фигурой, от которой, во всяком случае поначалу, не пробовали, да и не хотели сторониться, тем более что в округе было полно барышень на выданье, а Макс — как бы о нем ни толковали — слыл великолепной партией. Были у него, правда, черты, считавшиеся постыдным чудачеством. К примеру, он не охотился. И даже позволил себе в присутствии нескольких шляхтичей, для которых охота являлась изысканнейшей мистерией — а в округе хоть и случалось, что нечего было сеять и нечего жать, но не случалось, чтоб не было по чему стрелять, включая крупную и благородную дичь, — так вот, он позволил себе в их присутствии без уважения высказаться об охоте.
Глядя на собеседников своими серыми глазами, в которых с каждым годом прибывало гордой самоуверенности, он заявил, что всякую охоту считает позором, что охотиться — это значит потакать примитивным инстинктам и демонстрировать свою трусливую спесь перед существами близкими человеку и беззащитными.
Изречь нечто подобное в обществе помещиков было все равно что заявить в доме банкира, будто игра на бирже — порочная наклонность или бессмысленный азарт. Помещики, в чьем присутствии так было заявлено, к счастью, не оскорбились, но сочли это весьма дурным предзнаменованием.
— Странно, что так высказывается юноша, — сказал один из них, когда Макс с рюмкой в руке отошел в сторонку, а было это у Пашкевичей по случаю то ли именин, то ли дня рождения. — В своем ли он уме?
Такой вопрос ставился все чаще. Макс и в самом деле давал к этому поводы. Не принимал участия в общих играх, как, например, прятки, жмурки или фанты. Танцевал хорошо, но без удовольствия. С партнершами не разговаривал, а в решительные минуты был так небрежен, что не одна барышня ходила с заплаканными глазами. Частенько задумывался в самый неподходящий момент, к примеру играя в винт или в покер, и уходил куда-то, не уходя, улетал, не улетая, что раздражало партнеров, так как они не могли, черт побери, понять, поза это или прострация.
Случалось, проявлял нелюбезную рассеянность, что ни в каком обществе не поощряется, тем более среди помещиков, где правилам приличия придается огромное значение и где рассеянность не считается безобидным и забавным недостатком, а рассматривается как бестактность и неучтивость. Обычно неразговорчивый и сдержанный, вспыхнет вдруг и наговорит глупостей, после которых просто не до смеха.
Как-то раз в зимний вечер, после ужина у Тронских, когда гости перешли в гостиную, куда были поданы коньяк и сигары, а дамы посасывали из бокалов сладкий крюшон, за беседой, скрашенной шутками и анекдотами, Зося Тронская, одна из трех дочерей хозяина, похвасталась, что у нее есть альбом, куда вписали стихи несколько местных поэтов, и среди них Игнаций Самрот, скомпоновавший изящную безделушку о том, что рад бы нацелить свое ружьецо на более привлекательную дичь, чем та, какой до сих пор довольствуется, да что делать, возраст не позволяет. По гостиной прокатился ветерок учтивого смеха. По мнению Зоей, то был вольный стишок и от него веяло утраченной молодостью. И тут хозяйка дома хлопнула в ладоши и завопила фальцетом, от которого домашняя птица падала зачастую в обморок:
— А ведь и вы, пан Максимилиан, кажется, сочиняете?
Игнаций Самрот пророкотал своим испитым баском:
— Вот-вот-вот! В самом деле, и до меня доходили слухи!
Рогойский отвечал любезно, но решительно, что все сочиненное им не подходит для девичьих альбомов.
— Ах, не одни только таланты вписывали стишки в Зосин альбомчик! — воскликнула пани Тронская. — Кто послабее пером тоже пытался. Попытайтесь и вы!
Рогойский махнул рукой, но несколько минут спустя, когда заговорили о чем-то другом, кажется о том, какую форму приобретает хвост сделавшей стойку легавой, он вдруг сказал:
— Раз коснулись этой темы, я предложил бы вам задуматься над сутью творчества как такового.
Мартин Тронский нахмурил мохнатые седеющие брови и вместе с животом выставил вперед свою апоплексическую физиономию, на которой читалось сомнение в плодотворности таких дискуссий.
