Повествование офицера явилось как бы аккомпанементом усилиям Рогойского. Сперва он встал на ноги, на что затратил больше сил, чем в первый раз, еще до прихода офицера. Прошелся в стойле, вертя при этом головой на онемевшей шее, как на ржавом винте, с треском и похрустыванием. Когда рассказ дошел до обморока Лизы, Рогойский вышел из-за загородки, добрался до угла, где стояло грязное ведро. Там его вырвало слюной и желчью. Затем протер руки, лицо и грудь пучком соломы и, поднеся его к носу, несколько раз понюхал. В яслях обнаружил лужицу грязной, затхлой воды и, превозмогая себя, не без колебания и даже с отвращением смочил ею палец и протер веки. Провел несколько раз пятерней по голове, пытаясь привести взлохмаченные волосы в порядок. И сказал, прервав капитана как раз в момент, когда тот живописал, как из хаты, занимаемой двумя ротмистрами и штабс-капитаном, посыпались стекла и следом вылетела бочка с солеными огурцами, прямо под ноги подбежавшим кадетам:
— Ну ладно. Хорошо бы выкупаться, а лучше всего — попариться в баньке, а потом выпить простокваши, — и направился к полуоткрытой двери. Шага за два до двери остановился, освещенный солнцем, пробившимся сквозь щель, и поглядел на свои ноги, точно только сейчас их заметил, — облаченные в нечто широченное, багрово-красное, с золотыми лампасами. И тут он спросил офицера, рассматривая это пышное диво: — Не можете ли вы сказать, капитан, что это такое?
Офицер тоже глянул, затем тоже подошел к двери и пожал плечами, выражая, казалось, изумление, как можно не разобраться в собственном костюме, да еще то ли из кокетства, то ли по неучтивости прервать рассказчика как раз в момент, когда сам процесс повествования стал тому забавен, глянул и ответил церемонно и сухо:
— Это брюки, господин майор. В здешних местах их надевают по праздникам. Называются шароварами.
Рогойский ухватился пальцами за лампасы и растянул руки во всю ширину, разведя штанины, как гармошку.
— Вы не знаете, как они на мне оказались?
— Понятия не имею, — ответил капитан. — Насколько я помню, вы, по-моему, приехали в них из Пирятина.
— Любопытно, — буркнул Рогойский, не выпуская из рук обе брючины. Он потоптался на месте, поворачиваясь то влево, то вправо, потом медленным движением опустил руки. — Мне кажется, вы милый молодой человек. Не будете ли вы так любезны и не пригласите ли сюда капитана Сейкена?..
Офицер прервал:
— Сейкен болен. Три дня как в постели. У него ангина.
— И все-таки, — заметил Рогойский, — зайдите к нему и попросите принести мне сапог, а еще лучше — два, ну и, разумеется, брюки. Я, пожалуй, тут подожду.
Офицер скользнул тыльной стороной ладони по черному усу и игриво улыбнулся. Уже на выходе, повернувшись боком под низкой притолокой, сказал:
— Бабкин добивается, чтоб состоялся суд чести. Мне кажется, из этого ничего не выйдет. Разумеется, вы свободны, майор.
Рогойский повернулся к загородке. Оперся локтями о жердь и повторил настойчиво:
— Любые брюки и любые сапоги, капитан.
Был погожий осенний день, солнце ласково сияло сквозь дымку, нити бабьего лета плавали в теплом и спокойном воздухе. Майор Рогойский пересек деревню, прошел орешник и свернул на тропку, шедшую с небольшим подъемом к лесу. Слева на пологих холмах черно-коричневыми полосками лежала земля, распаханная под озимь. Вдали маячила мельница с огромным замершим ветряком. Весь мир, как это случается осенью в деревне, был золотисто-рыжим. Позади остался сад с побеленными, но потемневшими за лето стволами деревьев и зонтиками ветвей, ровно подстриженных, с уже снятыми плодами. На вершине холма раскинулся скромный, но аккуратный и ухоженный хутор. Рогойский остановился и осмотрел окрестности. Никакое насилие не смогло разрушить сонный покой и безмятежность пейзажа. Пахло землей. Деревья в ближайшем лесу еще не золотились, хотя уже утратили свою прежнюю зелень и напоминали женщину пока без явных признаков старения, но уже с приметами возраста. Вот почему осенний пейзаж, трогательный, пастельный, навевает тревогу: нет явных симптомов перемен, однако угадывается конец. Атмосфера безмятежности и покоя обманчива и неправдива. Именно об этом он и думал, глядя на утопающие в дымке окрестности.
В следующее мгновение, мелко шагая и чуть сгорбившись, он двинулся вперед.
