Не пройдя и полверсты, он услышал за спиной вскрики, гортанный смех и перестук колес.
Его догоняли впряженные в деревенскую повозку, идущие рысцой лошадки. Он вежливо посторонился. Мужики миновали его, но метров через двадцать возница, лихой парень с шапкой черных лохматых волос, весело крикнул:
— Залазь на воз! Подвезем!
Рогойский уселся. Лошади вновь пошли неспешной рысцой. Кроме возницы на возу был еще пожилой жилистый мужик, клетка с курами и две бабы: одна — старая, безобразная, другая — молодая и, пожалуй, хорошенькая, обе в праздничном наряде здешних крестьянок. Одетые ярко и со вкусом, с изящной вышивкой на белых льняных рубашках. Обе пьянехоньки. Молодая лежала растопырив ноги, откинувшись назад, юбка сползла на бедра, и с того места, где сидел Рогойский, было видно, что исподнего под юбкой у нее нету. Старуха, втиснутая между курами и мешками, похрапывала, время от времени выпуская газы. Старик принялся рассказывать, что они возвращаются с базара, где продали гречу, купили десяток кур, завернули по пути к знакомому попу, родственнику невестки, и тот угостил их так, что они, собираясь быть дома к полудню, вернутся никак не раньше полуночи. Греча, по словам старика, подорожала против прошлогоднего вдвое, точно так же мука и другие крупы, но более всего подорожал овес — все из-за конницы, теперь лошадей что кроликов, — зато куры в цене упали, и за мешок гречи они купили целую клетку. Приторговывали и свинку, но так, больше для куража, с самого начала разобрались, что какая-то не такая, слишком много сала, да и кондиция не та. Народ пуганый, веселья на ярмарке что мышь насрала, не попади они в гости к родичу, можно сказать, что и ездить-то было незачем. Уже смерклось, когда возница ни с того ни с сего повел красивым, от природы поставленным тенором частушки, дважды завершая на самой высокой ноте.
Рогойский повернулся и глянул на возницу, сидящего теперь почти боком, подвернув одну ногу под себя. Старик меж тем вытащил из-за мешков немецкий штык, и когда Рогойский повернулся в его сторону, он, добродушно улыбаясь и не переставая болтать о том о сем, саданул что было силы штыком, целя Рогойскому в живот. Однако тот молниеносно, даже не приподнявшись, скользнул вбок, и штык прошел мимо. Старик полетел вперед, но, как видно сноровистый и еще в силе, быстро обрел равновесие, приняв ту же позу. Рогойский меж тем сунул руку за жилет, выхватил небольшой черный браунинг и, прежде чем старик смог повторить выпад, приставил ствол к жилистой шее. Возница поперхнулся частушкой. Местность была пустынная и плоская — без деревьев, ночь — безоблачная, хоть и темная. Тщательно смазанные колеса большой фуры катились почти без шума. Лошади бежали ровной рысцой, как движутся здоровые, хорошо откормленные, уверенные в себе животные. Рогойский в темном костюме, в очках не отводил руку с пистолетом от шеи старого кряжистого крестьянина с добродушным загорелым лицом, который, приподняв руку, вяло опустил штык. Пьяная молодуха шевельнула головой, пытаясь ее приподнять. В этот момент Рогойский отодвинулся от мужика как можно дальше и выстрелил, держа пистолет в вытянутой руке. Пуля разорвала горло, во все стороны брызнула кровь. Старик запрокинулся и повалился с фуры. Рогойский повернулся к вознице и приставил браунинг к виску. «Не шевелиться», — сказал, прежде чем нажать на спусковой крючок. Щелкнул выстрел, и возница осел на козлы. Остановив лошадей, он сбросил тело на обочину. То же самое проделал с бабами и оставил их на дороге. Они валялись, как два растоптанных цветка после церковной процессии. Вытянув лошадей кнутом, Рогойский помчался вперед.
К полуночи он добрался до местечка Лубы, завернул на пустую и грязную рыночную площадь, где продремал на фуре до утра. Чуть свет разбудил корчмаря, обменял у него фуру с лошадью, курами и пятью пудами муки на круг колбасы, литр водки и старинные часы в латунном футляре, в десять утра сел в узкоколейку, которая двинулась с черепашьей скоростью на Полтаву.
