Старик Рогой сформулировал свой вывод коротко: видно, еще рано, может, попозже, — и было непонятно, имеет ли он в виду юный возраст и незрелость молодого человека или краткость изобилующего рытвинами пути всего лишь трех поколений, по которому они шли, скостив повороты, от звериного или даже добиологического состояния к тому уровню, который при наличии доброй воли можно было б назвать человеческим. Лишь недавно из ущелий цивилизации путаной тропинкой устремились они вверх, почти по вертикали одолели крутизну, но до вершины было еще далеко. Может, именно это и подразумевал Францишек и потому не расстроился и не огорчился, а, дав Анджею двести рублей, велел ехать в город, но не в Пинск и не в Брест, а в Варшаву, где, кстати, сам никогда не бывал, и велел присмотреться там к зданиям, к улицам, к людям и обычаям, побывать в ресторанах и кофейнях, походить по театрам, поднахвататься всего, чего возможно, если уж более обстоятельное и полезное образование пришлось ему не по зубам.
Лето в Варшаве Анджей проскучал. А в сентябре выбрался на Мокотовское поле, где иногда устраивались скачки. Это был вам, конечно, не Аскот, но по воскресеньям там бывало пестро, весело, а порой и завлекательно.
Там он познакомился с некой барышней. Звали ее Катажина Хальтрейн, и ей еще не было двадцати. Она вела свой род от саксонских немцев, которые явились в Польшу в правление Августа II и лет через пятнадцать основали процветающее торговое предприятие. Оно достигло зенита в последние годы независимой Речи Посполитой, затем в соответствии с велениями судеб дела пошатнулись, но осталось имя, активы в банке семьи Рейтцев и нарядный особнячок на Мокотове. Может быть, правильней было бы назвать Катажину Хальтрейн женщиной, а не барышней, потому что, невзирая на юный возраст, слово «барышня» ей как-то не подходило — хорошенькая, но не так чтоб очень, не слишком умная, но и не дура, весьма сексуальная, ощущающая в себе всю беспредельность женственности, которая выражается всегда ярче и неудержимее, чем самая мужская мужественность. Неважно, впрочем, как завязалось знакомство, а затем и роман, важно, что Анджей погиб безвозвратно — сравнение в данном случае уместное, не обыденное и не банальное, поскольку речь — о здоровой полунемке-полупольке, не очень высокой, молочно-белой, с явной склонностью к полноте, с тем восхитительным цветом лица, какой бывает у пухленьких женщин, с красивыми зубами и глазами, и о молодом, очень еще молодом мужчине, утратившем отроческую расплывчатость и неопределенность облика и приобретшем скульптурную рельефность черт. Лицо острое, можно сказать, двухмерное, слепленное из двух профилей, и между ними — большой, очень тонкий нос. Глаза, посаженные за недостатком места слишком близко друг к другу, со светящимися искорками юмора, не лишены были и дерзости. Эта как бы птичья голова источала тот род веселья, где нет безмятежности, есть жестокость и есть нечто, притягивающее женщин. Среднего роста, он был тем не менее статным и длинноногим, и у него была та фигура, которую не часто встретишь в средней или западной Европе, но обнаружишь сплошь и рядом на Балканах. Узкие бедра, тонкая талия и широкие, чуть приподнятые плечи. У него был балканский цвет лица и великолепные зубы. Он был усовершенствованная копия своего отца. Таких называют неприлично красивыми — определение справедливое, поскольку существует и приличная красота, хотя куда менее привлекательная. Незадолго до Рождества выяснилось: дела зашли столь далеко, что единственным достойным выходом — а иные выходы не принимались сторонами в расчет — является обычный и для менее сексуальных романов выход.
Предпосылки ко всей этой ситуации заключались в полном отсутствии мещанской щепетильности и в беззаботности, характерной для семейства Хальтрейнов, как в сфере чувств, так и во всех иных сферах, и отсюда — несмотря на то что в каждом поколении встречались незаурядные умы — Хальтрейны так ни разу и не достигли того положения, к какому предназначали их интеллект и способности, и оттого, быть может, семья пришла в упадок раньше, чем того следовало ожидать. Отец Катажины, Юлиуш, нестарый еще человек, со слабым здоровьем, наделенный той изысканностью, какой одаряет некоторых людей болезнь или же не слишком явный физический недостаток, олицетворял собой нередкий в конце прошлого века тип духовного развития. Дилетант с широкими интересами, беспорядочный, лишенный систематичности, обезумевший от технических новинок, сыпавшихся в ту пору словно из рога изобилия, без взаимности влюбленный в математику и немецкую философию, он не был тем человеком, которому пристало следить за поведением дочери. С другой стороны, жена его, Роза, полька с изрядной примесью шведской крови, вечно занятая поездками и устройством вернисажей, полагала, что на свете существует уйма куда более важных и интересных вещей, чем добродетель — пусть даже ее собственной дочери. Два старших брата Катажины жили уже несколько лет за границей.
