— Ну а если говорить начистоту, — буркнул он хмуро, — забирай Басю и отправляйся в Варшаву или там куда хочешь. Чего тебе тут делать? Анджею ты уже не нужна, сдается мне, никто ему теперь не нужен. Твой сын в Гродно будет на ученье, мне ты тоже ни к чему, сама видишь… Нечего тебе тут делать. Надо будет, извещу.
Через две недели Катажина уехала, чтобы никогда больше не возвращаться. Забрала с собой вещи, которые привезла десять лет назад, и восьмилетнюю дочку Басю.
Францишек, несмотря на преклонный возраст, правил в своих владениях круто, уверенно и жестоко. Расталкивая локтями всех вокруг, скупал лес, который жадно пожирали две его современные лесопильни, выплевывая доски и опилки. Уже год, как содержал в Соловьевке винокурню. Правда, начал сказываться возраст. Он ходил тем же быстрым, мелким шагом, но опирался при этом на палку. Вдруг замирал и хватался за грудь, тяжело дыша. Под утро его душил сухой, назойливый кашель. Поднимался он по-прежнему рано, но уже не на рассвете, а с вечера долго не мог уснуть. Просиживал иногда чуть ли не час в клозете, бранясь и стеная.
С весны пользовался услугами секретаря, честолюбивого молодого человека, у которого тут же выбил из головы надежду на какую бы то ни было самостоятельность. Будучи не в силах объезжать фольварки и хлопотать в присутствии, он ограничивался письменными распоряжениями, такими же лаконичными и оскорбительными, какими были его устные приказы. Чиновников разных рангов и степеней он приводил в изумление кратким и независимым стилем своих писем, которые диктовал, расхаживая по кабинету, растерянному секретарю.
Однажды к нему заехала Агнешка Обжиемская, пятидесятилетняя девица, дочь старостихи, с просьбой сделать пожертвования на приют для слепых, который поручила ей учредить по завещанию мать. Францишек был гостеприимен, угостил обедом, но денег не дал.
— Ну что вы, уважаемый, — воскликнула Агнешка, — дайте сколько можете! Хоть небольшую сумму. Вот Самроты, например, в затруднительном положении, но пятьдесят рублей дали. Ведь речь о калеках, о людях обиженных судьбой, к тому же о детях, вы и сами, наверное, знаете, что детьми в основном наш лазарет и заполнен.
— Ну а что, разве эти дети когда-нибудь прозреют? — осведомился Францишек.
— Жестокая судьба всего их лишила, — ответила с пафосом Агнешка.
— Короче, надежды на грош?
— Ну разумеется! Это столь несчастные существа, лишь каменное сердце, глядя на них, не содрогнется.
— Не видят и никогда не прозреют?
— Никогда, сударь, никогда!
— В таком случае не дам ни рубля! — крикнул со злостью Францишек. — Ни копейки не дам! Нет у меня привычки швыряться деньгами. Никакой пользы ни от денег, ни от детишек, значит, дело, можно сказать, бессмысленное.
— Бессмысленное? — Агнешка заморгала, поднося руки к вискам.
— Да, благодетельница, бессмысленное.
— Ну а на музыкантов вы, говорят, Новаковскому дали, и, говорят, немало.
— Да, на музыкантов дал, а здесь не дам, и точка!
Таким отношением к чужим бедам старик Рогой не снискал, разумеется, ничьих симпатий и не возвел мосты между собой и соседями — те мосты, которые навело бы, вероятно, время при условии, что хрупкие и неустойчивые еще конструкции не разрушались бы необдуманными действиями. Все по-прежнему считали его мерзавцем и хамом.
Старик много внимания уделял теперь огороду, учил огородниц, которых выбирал из незамужних крестьянок, исходя из того соображения, что овощ и женщина имеют много общих черт и потому превосходно друг с другом сочетаются. Наблюдал он и за образованием правнука, навещая его раз в месяц в Гродно. Тот рос здоровым мальчиком, а воистину военная дисциплина, которую ввел Альфонс Шторне, отставной артиллерийский капитан, ныне его опекун и учитель, превратила его из толстенького херувимчика в гибкого мальчишку со здоровым цветом лица и лукавым взглядом. День был расписан по минутам, и изрядная его часть отводилась шведской гимнастике, большим поклонником которой был Шторне. Он твердил при каждом удобном случае, что немецкий язык, математика и физические упражнения, если овладеть всем этим в совершенстве, любого дохляка превратят в мужчину, и Францишек полностью разделял его взгляды. Когда мальчику стукнуло двенадцать, его отдали в салезианскую гимназию с интернатом, ту самую, где учился его отец.
