Через год ветреным и морозным днем его вызвал к себе отец Зенобий, классный наставник, и сообщил, что из деревни пришло известие о болезни отца. Это было пять месяцев спустя после смерти Францишека, который кончил свои дни в клозете, превозмогая запор. Отец Зенобий отвез мальчика в Пинск. На станции ждали уже лошади. Мики, как звали его мать и товарищи по гимназии, спросил у кучера, устраиваясь в санях, о причине болезни отца, о ее течении, но тот щелкнул кнутом и ответил по-хамски, что это не его, мужичье, дело, что лучше спросить у докторов. «А что говорят доктора?» — осведомился мальчик, но ответа не получил. За несколько часов езды, несмотря на все попытки разговориться с кучером, ему не удалось добиться никаких разъяснений. Громкие ответы кучера были грубы и неприязненны, тем же самым тоном он обращался и к лошадям, которыми был недоволен.
Смерть прадеда была для мальчика событием значительным, но не болезненным. Просто он исчез из его жизни, как тремя годами ранее исчезли мать и Бася, как исчез его любимый спаниель Докс, который напоролся на острие металлического забора, как исчезло дерево, на которое он любил залезать, когда жили все вместе. Что касается отца, тот был фигурой загадочной, так же как загадочным казался огромный чердак в Ренге, куда ходить было запрещено и куда, разумеется, он забирался украдкой, с бьющимся сердцем и с необъяснимым страхом в душе.
Однажды во время каникул, которые он проводил у прадеда в Хортыне, они отправились на двуколке в Ренг. Правили с прадедом по очереди и после двух часов езды погожим, но уже прохладным днем в конце августа вошли в большие и всегда темные сени. Долго-долго они их пересекали. Прадед прихрамывал и шел маленькими шажками, пошатываясь при этом. Закутанный в плед отец сидел на веранде, где, кроме кресла, ничего не было. И тут мальчик вспомнил: когда он жил здесь с матерью и сестрой, это было самое веселое место в доме. Здесь стояла плетеная мебель, красовались цветы в горшочках, а по стене вился плющ. Летом здесь завтракали и полдничали. Стена теперь была голая, с потеками, от цветов остались лишь ящички да горшки с высохшей землей. Отец выглядел не так уж и плохо. Правда, сильно зарос щетиной да ногти у него были длинные и грязные. Он не переставая качался, даже не повернул головы к вошедшим. Прадед спросил, как он себя чувствует, но ответа не последовало. Он стоял против своего внука сильно постаревший, но по-своему элегантный, чистый, благоухающий лавандой, с коротко остриженными, тронутыми сединой волосами.
— Я привез тебе сына, — прострекотал он тонким старческим голосом.
Тогда отец перестал раскачиваться и, не поворачивая головы, протянул руку. Она была ужасна — смуглая, худая, с выступающими жилами, с необычайно длинными пальцами, удлиненными нестрижеными ногтями. Тут мальчик почувствовал, что эта рука протянута ему, не прадеду, что он должен как-то ответить на этот жест, потому что человек в кресле ждет. Он не знал, что ему делать. Всунуть ли в эту руку свою маленькую детскую лапку, всегда теплую и чуть влажную, или только приблизиться, или, может, поцеловать ее, как он это делал в порыве ласки с рукой матери. Он понимал: надо что-то сделать; более того, чувствовал, что сам хочет какого-то ответного жеста. И тут он ощутил на плече тоже смуглую и худую, но сильную и чистую руку прадеда — тот удержал его. Длилось это недолго, двадцать-тридцать секунд, не более, но из всей встречи с отцом эта сцена особенно запомнилась ему. Потом прадед что-то сказал, отец закивал головой в ответ. Тут же они покинули веранду, а когда были в гостиной, он оглянулся: ему показалось, отец все еще протягивает руку, словно рассчитывая на что-то.
Была уже ночь, когда кучер, не оборачиваясь с козел, буркнул:
— Приехали!
