Но Мики спал, закутанный в полость. Кучер повернулся и ткнул его кончиком кнута. Мики стал вылезать из саней с сундучком в руке, поставил одну ногу на землю, другую вытаскивал из соломы, но кучер почему-то хватил кнутом по лошадям, те дернули. Сонный еще Мики потерял равновесие и полетел в снег, выпустив сундучок. Не успев подняться, понял: с ним ничего не случилось, просто он попал в сугроб, и еще он удивился, почему здесь не убирают снег и от дороги к дому ведет узенькая протоптанная, а не расчищенная тропка. Он встал, закинул голову и увидел: дом не освещен, лишь во флигеле, метрах в сорока справа, мерцал в одном окне огонек. Он поднялся на крыльцо, толкнул тяжелые резные двери с поржавевшими ручками. Отряхиваясь от снега, Мики снял варежки, а когда схватился за покрытый инеем засов, рука прилипла к железу и стало больно. Дверь со скрипом отворилась, и из обширных сеней на него пахнуло влажным холодом. Он вошел в этот зев, внутри было пусто и с каждым шагом становилось все темнее. Дверь захлопнулась за ним, и прошел сквозняк. Сделав с опаской несколько шажков, словно он перемещался по замерзшему пруду, не уверенный, выдержит ли лед, Мики толкнул следующую дверь, и та распахнулась. Он вошел в столовую, где было гораздо светлее, но только потому, что занавеси кто-то раздвинул. Но и здесь было пусто и холодно. Он заглянул в следующую комнату, соединявшую столовую с гостиной, но и там — никого. Он хотел было позвать и открыл уже рот, но тут же сообразил, что не знает, кого звать, и только прошептал: «Эй!» Оставив сундучок на запыленном подоконнике, он вышел из дома и свернул к флигелю, где светился огонек. Туда тоже вела лишь узенькая тропка. Он осторожно ставил ноги в чьи-то следы на снегу, чтобы не потерять равновесия. Заглянул через стекло вовнутрь, но оно замерзло, и Мики с трудом различил силуэт сидящего человека. Обойдя флигель, он толкнул неплотно закрытую дверь. За столом сидели две средних лет женщины. Одну из них он узнал, она служила у них кухаркой. Перед ними торчала двухлитровая бутыль водки, наполовину уже пустая, еще он увидел две жестяные кружки, а на обрывке бумаги — ломти хлеба и горсточку серой соли, тут же — выпотрошенную, наполовину ощипанную курицу.
— Глянь, Клаша, ты только глянь, какой красавчик! — воскликнула кухарка.
Та, которую она назвала Клашей, подняла разгоряченное лицо с маслено блестевшими глазами.
— Что за чертяка?
— Приехал, приехал… Это за ним Юзеф на станцию ездил. Вырос, кавалером стал. Уж он-то бы тебя, Клаша, утешил! С таким бы поволохаться.
Клаша протяжно вздохнула, и вся комната наполнилась запахом лука, табака и ржаного хлеба.
— Что за чертяка? Откуда?
— С уни… уни… универсифитету, — пояснила кухарка.
Потом, расставив ноги, опустила голову, и с потрескавшейся губы вместе с остатками блевотины потекла слюна.
Мальчик поправил на голове кроличью шапку с пушистыми наушниками и вышел из флигеля. Он направился в конюшню, надеясь застать там еще кучера. Когда он, пройдя дом, брел по снежной целине, подернутой настом и отполированной ветром, он вдруг услышал, что за ним кто-то идет. Остановился и подождал, пока не подошел высокий плечистый мужчина, который нес огарок, прикрывая его ладонью. Это был камердинер отца Станислав. Лицо бледное, осунувшееся, глаза ввалились. Весь сам не свой.
— Почему здесь так пусто? Где люди? — спросил мальчик, нервно поигрывая варежками, болтавшимися с двух сторон шубейки на тесемках.
— Что вы, что вы, — выдохнул слуга, — я вас, панич, с самого полудня караулю. — Он вытер нос озябшей красной рукой и произнес скороговоркой, не глядя на мальчика, прижимая к себе дотлевающий огарок: — Пойдемте ко мне, панич, напьетесь чаю, замерзли, наверное, по дороге, а? Пошли!
Мики молчал, потом, кивнув в сторону дома, спросил:
— Почему там темно и холодно? Где отец? Что с ним?
— В доме никого нету, — ответил смущенный слуга. — Барин лежит наверху, в башне. Хозяйка и панна Бася не приехали. Служба вся разбежалась, да ведь и праздники не за горами. Ну и… — он опять вздохнул, — после смерти старого пана все пошло кувырком. Ни порядку, ни острастки. — И, переступив с ноги на ногу, повторил: — А хозяин лежит там, в башне, а хозяйка с панной Басей не приехали.
— А маму известили? — спросил мальчик.
— То есть как? — осведомился старик, поднося огарок к лицу, славно хотел сглотнуть дотлевающее пламя.
— Телеграмму в Варшаву послали?
— Ну нет… Не знаю, хозяин не велел.
— А кто телеграфировал в Крукланы?
— Я. Хозяин велел, позови, мол, сына, ну я и пошел, послал телеграмму.
Мальчик направился к дому.
— Ведите, Станислав, ведите. Покажете, где отец.
Они вошли в сени, где его вновь обдало тем самым холодом и запахом давно не топленного дома, который он позже не раз ощущал в покинутых усадьбах и квартирах.
— Сверните здесь, панич, — тихо, почти шепотом, проговорил слуга. — Левее, по коридорчику, а потом наверх по лестнице.
— Ведите, Станислав, — повторил мальчик.
