Воздух резал горло: Гарью. Пластмассой. Медью. Кровью. Её было много. На стенах. На потолке. На осколках щитов. Комлинк Лекс — мёртвый пластик. Даже фоновый гул станционных частот — тишина. Абсолютная. Как в открытом космосе без скафандра.
-"Решимость"...- мелькнула мысль в разуме Тары. Где она теперь? Заперта? Разбита? Даже если жива — сигнал не пробиться. Они были одни. По-настоящему.
Тара не сразу поняла, что звон в ушах — не только от взрыва. Её собственный стон вырывался сквозь сжатые зубы. Боль. Острая, рвущая — под левыми рёбрами. Где щит «Бульдога» принял удар и треснул. Трещина? Ушиб? Неважно. Двигаться можно. Дышать — больно, как от ножа под ребро, но можно. «Резец» в её руке жужжал, но индикатор заряда мигал последним красным сектором. Минута? Меньше? Она оттолкнулась от стены, игнорируя протест мышц и жгучую волну под рёбрами. Забрало — паутина трещин. Мир плыл, распадаясь на осколки в дыму. «Шторм-2» валялся в углу, придавленный обломком панели. Не до него. Рука нащупала холодную рукоять виброклинка на бедре. Щёлк. Жужжание «Резца» прорвало тишину, как сигнал жизни. Ориентир: слабый, прерывистый стон. Лекс.
Шаг. Скользко. Под ногами — масло, вода, осколки пластика, и что-то... мягкое, липкое. Она не смотрела вниз. Ещё шаг. Колено подвело — острая боль в ребре заставила крякнуть. Соберись, Бейли. Второе колено. Ползком. К углу, за кабельный канал.
Лекс. Свернулась калачиком. Броня во вмятинах, как битая банка. Шлем треснут пополам, забрало отсутствовало. Лицо — маска крови и сажи. Губы синеватые. Но грудь подорванного комбеза слабо поднималась. Жива. Еле. Аптечка Лекс была разорвана взрывом. Остатки бинтов — пропитаны кровью и грязью. Обезболивающего — нет. Только боль, холод и клинок на последнем издыхании.
— Лекс... — Голос Тары был хриплым, как наждак. Она сняла перчатку, прижала пальцы к шее хакера. Пульс. Слабый, нитевидный, но был. — Держись... Слышишь? Держись.
Лекс застонала. Веки дрогнули. Один аметистовый глаз открылся, затуманенный болью и шоком. Увидел Тару. Попытался что-то сказать. Только хрип.
Тара огляделась сквозь дым. Узел «Ариадна» был сметён. Консоли — груды искрящего мусора. Панели вырваны. Провода свисали, как кишки. Трубы текли паром и едкой жидкостью. Воздух в узле становился гуще, ядовитее с каждой секундой. Пар из разорванных труб нёс не только жар, но и сладковатый запах этиленгликоля — медленный яд. И везде... следы. Клочья брони. Тёмные пятна. Обгоревший кусок ремня «Наковальни». Ничего целого. Ничего живого, кроме них. Могила. Тщательно подготовленная. Полигон. Слово Скорпио жгло мозг. Она была не противником. Образцом для испытаний. 'Полигон'. Слово жгло, как его 'Нейронный Бич'.
Шум. Не сверху. Из вентиляции. Справа. Не шипение. Не гул. Скрежет. Многоголосый. Как будто десятки ножей точат о металл внутри шахт. Потом — тихий, слизкий шлепок. И ещё один. Ближе. Скрежет в вентиляции не просто приближался. Он менял тональность. То высокий визг, то низкое урчание. Как будто твари обсуждали тактику. Или наслаждались их страхом.
Тара замерла. Боль в боку забылась. Адреналин вколотил ледяную иглу в позвоночник. Она знала этот звук. Мандибулы. Очищающие кость от плоти. Дети Скорпио. Они шли. Чуяли кровь. Чуяли слабость. **Холодный сквозняк из разбитого люка внезапно сменился на тягучий, тёплый выдох — пахнущий ржавчиной и гнилью.
Как будто станция вздохнула, готовясь к трапезе.
Тара рванула Лекс за воротник брони, оттаскивая глубже в угол, за груду исковерканных щитов. Не укрытие. Ловушка. Но другого не было. «Резец» жужжал в её руке, бросая синеватые блики на залитую кровью стену. Глаза сканировали дым, цепляясь за каждое движение тени, за каждый звук. Шаг снаружи? Или капля конденсата? Воздух висел тяжёлым, наэлектризованным полотном. Запах ржавого гвоздя и горького миндаля сгустился, смешавшись с новым – сладковато-гнилостным, как разлагающаяся плоть в тёплой луже. Он полз из чёрного провала вентиляции, обволакивающий, удушающий.
— Проснись... — прошипела она Лекс, тряся её за плечо, не сводя глаз с чёрного провала вентиляционной решётки в трёх метрах. Скрежет усиливался. Сухой, костяной щелчок хитиновых клешнёй по металлическому краю. Прямо над ними, — Проснись, чёрт возьми! Они идут!
Лекс закашлялась, выплюнув сгусток крови. Глаз закатился. Сознание уплывало. Тара стиснула зубы. Одна. В развороченной могиле. С едва живым товарищем. И с тьмой, которая шевелилась в вентиляции, наполняя воздух щёлканьем хитина, булькающими звуками из пасти и запахом ржавого железа и смерти. Лабиринт только начинался. И первый его поворот вёл прямиком в пасть.
Красная аварийка мигнула. На микросекунду выхватила длинную, суставчатую тень, уже наполовину вылезшую из решётки. Хитиновый панцирь – цвета запёкшейся крови под чёрным лаком. Каплю густой, янтарной слюны, тянущуюся с серповидной челюсти. Она упала на решётку пола с тихим пшиком. Металл задымился, прожжённый. Пустые, слепые впадины там, где должны быть глаза. Чёрные дыры, смотрящие прямо на Тару.
