– Позже с ваших слов стало известно, что последним, кто мог видеть живым Пономарева Виктора Алексеевича был Селин Иван Сергеевич…
У Евы внезапно закружилась голова. Сложив вместе недавние события и пятнадцатилетней давности, она поняла, куда гнул следователь.
– Вы не могли бы припомнить, не случалось ли у Селина Ивана Сергеевича конфликта с Пономаревым Виктором Алексеевичем?
«Витя сказал что-то нехорошее про мою девушку, я ответил. О том споре я никому не рассказал», – вспомнились ей признания Ивана.
– Нет, – уверенно ответила Ева. – Не было. Они всегда хорошо ладили.
– Замечательно, – выдохнул Петр Николаевич, задал Еве еще несколько похожих вопросов и наконец-то отпустил.
Она вышла под дождь и не сразу открыла зонт, позволив сильным струям отхлестать ее по щекам. Наверное, она замерзла, но не чувствовала холода. Разговор со следователем, больше напоминающий допрос, опустошил ее, лишив не только мыслей и эмоций, но и чувствительности. В голове, как и в теле, царила пустота, только не легкая и воздушная, а почему-то тяжелая, не позволяющая распрямить плечи, разогнуть колени и сделать хотя бы шаг.
– Девушка, простынете ведь, – сказала какая-то сердобольная женщина. Ева отреагировала не сразу. И только тогда, когда незнакомка, пройдя на пять метров вперед, с любопытством на нее оглянулась, раскрыла зонт и укрылась под ним не столько от дождя, сколько от бесцеремонных взглядов.
Ева дошла до автобусной остановки и встала под козырек, с которого ниагарами падали потоки воды. Зажав под мышкой мокрый зонт, она окоченевшими пальцами достала телефон и проверила сообщения. Иван не ответил. Тогда она набрала его номер, дослушала до восьмого гудка и отключила вызов. А затем вновь позвонила. Безрезультатно. Тогда Ева непослушными, то и дело попадающими не на те буквы пальцами напечатала короткое сообщение с просьбой перезвонить. И только сейчас, немного отойдя от опустошающего разговора со следователем, она начала испытывать холод. Тот поднимался ледяной волной от промокших ног, кусал за колени, пробирался под полы плаща и сжимал удавкой горло. Еву стала бить дрожь – то ли от холода, то ли на нервной почве. Мимо проносились, окатывая бордюр волнами грязной воды, машины. Ева могла бы попытаться остановить попутку, но руки не двигались. Она вся словно окоченела, застыла в скрюченной напряженной позе. И даже вполне ясная перспектива после такой прогулки под дождем свалиться с сильной простудой ее не подстегивала к действиям. В ушах до сих пор звучали вопросы следователя, которые тот задавал с беспощадной прямотой, и ее собственные неубедительные ответы.
– Девушка, вы заходить будете? – услышала Ева за собой и увидела подкатившую к остановке маршрутку. Незнакомый мужчина вышел из-за ее спины и галантно открыл девушке дверь. Ева обрадовано кивнула и взобралась на свободное место. Маршрутка – даже лучше, она останавливается ближе к дому, чем автобус. Ева достала кошелек и расплатилась с водителем.
– Ты где была?! – огорошил ее крик, едва Ева открыла дверь в свою квартиру.
– Ма, здравствуй для начала, – устало проговорила она и торопливо скинула мокрые туфли. Но мама заслоняла ей проход, не давая пройти вглубь квартиры. Уперев руки в бока и воинственно вздернув подбородок, мама бросилась в наступление:
– Твой рабочий день давно закончился! А от тебя ни слуху ни духу! И на улице такая непогода! Где ты была?!
Материнский крик наверняка разносился по всему подъезду. Ему вторил звонкий лай разгневавшегося Шварценеггера, который словно вознамерился перекричать хозяйку и в своих потугах аж приседал на задние лапки.
– Я была у следователя. Он меня вызвал.
– А позвонить нельзя было?! – взвилась родительница. – Я ж тут с ума схожу! Вон, Шварцик подтвердит! Такая буря на улице! А тебя все нет и нет! Что я могла подумать?! Хватит уже того, что одна дочь пропала! Как ты могла так безответственно поступить?! Неужели сложно было предупредить, что задерживаешься?
Ева скривилась так, будто откусила от лимона, и принялась молча расстегивать пуговицы плаща. Ну что тут поделать. Ожидаемо. Жаль только, что минувшей ночью она отчего-то решила, что общее горе немного сблизило ее с матерью, и в их непростых отношениях наступила оттепель. Но нет, все осталось по-прежнему. Да, мама отчасти права, Еве нужно было всего лишь ей позвонить, но девушка умышленно не стала сообщать о своем визите к следователю из опасений, что мама соберется с ней.
– Прости, – бесцветным голосом пробормотала Ева, не надеясь на то, что будет услышана и прощена. Но мама вдруг осеклась, так, словно внезапно натолкнулась на препятствие. Только Шварценеггер еще по инерции разряжался звонкими руладами.
– Иди немедленно в горячий душ, – уже спокойным тоном произнесла мать. – А я тебе приготовлю парацетамол. Не хватало еще, чтобы ты заболела.
С этими словами мам подхватила собаку на руки и удалилась в свою комнату.
